Анри Труайя – Прекрасная и неистовая Элизабет (страница 54)
С нижнего этажа доносились приглушенные звуки рояля. Но эту музыку сочинил не Патрис. Элизабет узнала «Сценки из детства» Шумана, которые он играл ей и раньше. «Ну вот! Он опять развлекается, вместо того чтобы работать!» — возмутилась она. И она пообещала себе, что отругает его за безделье. Клетка, поставленная на подоконник, возвышалась над деревьями. Свободные птицы, порхавшие в саду, отвечали на щебет канареек, живущих в неволе. Если бы Элизабет отошла от окна, то один самый нахальный воробей подлетел бы и украл зерна из клетки. На прошлой неделе она видела, как он нагло это проделывает. Улыбаясь этому воспоминанию, она нагнулась над балюстрадой, взглянула на аллею, потом оглядела лужайки и тут ее взгляд остановился на домике сторожа. Чем дольше она смотрела на это строение из белого камня, с серой черепичной крышей, тем привлекательней он ей казался в своей простоте. Услышав звон кастрюль, Фрикетта выбежала из кустов и устремилась в сторону кухни. «Чем бы мне заняться?» — подумала Элизабет. Рояль смолк. «Вот теперь он размышляет, сочиняет», — с удовлетворением подумала она. Выйдя из комнаты, она спустилась в буфетную и сняла с гвоздя связку ключей.
— Вы идете туда? — спросила ее старая Евлалия.
— Да, мне хочется взглянуть на это еще раз, — ответила Элизабет.
— Чего там смотреть-то?..
— Там есть кое-что интересное.
— Тогда я тоже пойду!
— Нет-нет, оставайтесь, я скоро вернусь.
И вот она снова в доме сторожа. Элизабет измерила шагами комнаты, кухню, проверила запоры на окнах и отнесла ключи служанке, недоверчиво поджидавшей ее, стоя у плиты.
— Они вам больше не нужны, мадам Патрис? — спросила та, покачивая головой над старым вытертым корсажем.
— Нет, но скоро я снова попрошу их у вас, — ответила Элизабет. — Вы не знаете, где бабушка Патриса?
— Она была тут минут десять назад, а потом, видимо, поднялась к себе.
Элизабет взлетела по лестнице, прошла по галерее, постучала в дверь Мази и, услышав голос, сказавший «войдите!», толкнула дверь и оказалась в ушедшей эпохе. Вдоль стен, обитых тканью бордового цвета, стояли широкая кровать с балдахином, дорогие кресла, круглые столики на тонких ножках, на каждом из которых — по фотографии кого-нибудь из близких сердцу людей. В воздухе витал запах валерьяновых капель и рисовой пудры. Сидя перед секретером в стиле ампир, Мази писала письмо. Подняв глаза на Элизабет, она улыбнулась ей и нежным голосом проговорила:
— Как это мило, что вы пришли ко мне.
— Я вам не помешала, Мази?
— Вовсе нет, дитя мое!
Она открыла бонбоньерку с мятными конфетами, одну предложила Элизабет, а другую положила себе в рот.
— У вас взволнованный вид, — продолжила старая дама. — Садитесь же.
Но Элизабет продолжала стоять. Сердце ее колотилось от возбуждения.
— Мази! — воскликнула она. — Мне в голову пришла отличная идея!
— Это меня не удивляет. Какая?
— Я решила привести в порядок дом сторожа.
— Вот это да! — ответила Мази, рассмеявшись. — А для чего?
— Чтобы жить в нем с Патрисом.
Наступило молчание. Смех Мази оборвался. Ее брови поползли вверх. Некоторое время она поглаживала кончиками пальцев бронзовую черепаху, служившую ей пресс-папье.
— Вам неудобно в вашей комнате? — спросила осторожно она.
— Да нет, удобно! — ответила Элизабет с воодушевлением. — Но видите ли, Мази, там мы будем совсем у себя дома.
— Я понимаю, понимаю.
— Я все устрою по своему вкусу. Оклею комнаты обоями, покрашу кухню, туалет…
Говоря это, она энергично жестикулировала.
— Вы сможете все это сделать сами? — спросила Мази, недоверчиво улыбаясь.
— Ну конечно, Мази! В гостинице я часто помогала папе переклеивать обои между сезонами.
Занятие родителей Элизабет никогда не нравилось Мази. Рассказывая о них посторонним людям, она никогда не говорила, что они «содержали гостиницу», а с важным тоном заявляла, что они занимаются туристическим бизнесом. Что касается дяди Дени и Клементины, владельцев кафе на улице Лепик, то она просто не замечала их существования. По ее мнению, это было просто чудо, что Патрис нашел в такой далекой от их среды девушку, у которой были все нужные качества, чтобы войти в семью Монастье.
— Я уже вижу, что из этого получится, — вдохновенно продолжила Элизабет. — Понадобятся обои с цветочками, кретон для занавесок…
Лицо Мази все больше и больше напрягалось, выражая высокомерное неодобрение. Вдруг ее щеки задрожали:
— Не так быстро, дитя мое! — сказала она. — Я могу согласиться, что ваше воспитание в Межеве развило в вас склонность к переменам, к передвижениям, скажем так: к непоседливости. Но здесь мы привыкли жить все вместе, под одной крышей, разделяя наши общие заботы и радости, как хлеб за столом. Я уверена, что план переезда в домик сторожа не исходит от Патриса.
— Нет, Мази, — ответила Элизабет.
— Ну и отлично! Мне было бы неприятно узнать, что мой внук способен на такую прихоть. Он хотя бы знает, что вы пришли ко мне поговорить об атом?
Элизабет отрицательно покачала головой.
— Еще лучше! — сказала Мази. — Значит, вы пришли ко мне по собственной инициативе…
— Я подумала…
Мази выпрямилась. Ее грудь под черными кружевами тяжело дышала…
— Я знаю, о чем вы подумали, Элизабет, — сказала она с силой. — Но удовольствие играть маленькую хозяйку дома не должно заставлять вас забыть об уважительном отношении к семье вашего мужа! А как мы, Луиза и я, будем выглядеть в этом большом доме, который вы покинете для того, чтобы поселиться в какой-то лачуге? Люди могут подумать, что мы не уживаемся с вами, что вы избегаете нас, что вы жаждете независимости.
— Что вы? Совсем нет! — убежденно сказала Элизабет. — Никто не может так подумать, потому что мы будем видеться, как и прежде, будем вместе завтракать, обедать и ужинать.
— В самом деле? — спросила Мази, скривив рот в усмешке.
— Конечно, — ответила Элизабет. — А время от времени мы тоже будем приглашать вас к себе на завтрак или на обед. Я буду сама готовить…
Мази оперлась обеими руками о стол и медленно поднялась. Край ее парика слегка отошел ото лба. Мраморное лицо с фальшивыми волосами на голове.
— Девочка моя! — сказала она. — Вы очаровательны, но вы очень поспешно принимаете свои решения. Я не одобряю вашей идеи. Более того, я нахожу, что она оскорбительна по отношению ко мне. И прошу вас больше никогда о ней не говорить.
— Я больше никогда не заговорю о ней, Мази, — сказала Элизабет, едва сдерживаясь от гнева. — Но даже если мы не можем с Патрисом жить в этом павильоне, то я хотя бы могла прибраться в нем и обставить его. Мне не нравится этот мертвый дом в глубине сада!
— Если вам так хочется поработать маляром…
— Очень!
И она направилась к двери.
— Элизабет! — крикнула ей вслед Мази.
— Да? — ответила она, обернувшись на пороге.
— Надеюсь, вы хорошо поняли меня? Здесь я у себя дома, и не хочу, чтобы меняли мои привычки.
Элизабет взглянула на нее недобрым взглядом и вышла, не проронив ни слова.
Во время второго завтрака ни она, ни Мази не упомянули об утреннем разговоре. После завтрака Элизабет попросила денег у Патриса: ей надо было походить по магазинам. Что она собиралась купить? Он скоро узнает. Это был сюрприз. Она ушла, унеся в сумочке триста франков.
Она развернула на кровати два рулона обоев:
— Розовые с большими полевыми цветами — для нашей спальни, цвета желтой соломы под ткань — для салона столовой, — сказала она. — Правда, они красивые?
— Очень красивые! — подтвердил Патрис.
— И недорогие! Всего, вместе с двумя банками краски, я истратила двести семьдесят пять франков. Если бы ты нанял маляров, то они запросили бы вдвое дороже.
— Не будем же мы сами делать ремонт во всем доме! — воскликнул Патрис.
— Не мы, а я одна отремонтирую его.
— Да? А почему ты не хочешь, чтобы я тебе помог?
— У тебя есть более серьезные дела. Интерьер я сделаю сама. Я думаю, на все это уйдет дней десять, пятнадцать…
Патрис покачал головой: