Анри Труайя – Прекрасная и неистовая Элизабет (страница 27)
— Не знаю… Шопена…
— Вам нравится Шопен?
— О! Я не очень большой знаток в музыке, но… да мне нравится Шопен… И Моцарт тоже…
— Тогда послушайте Шопена. Этюд «До-диез минор».
По мнению Элизабет, мелодия была слишком быстрой, искрящейся и нервной. В ее состоянии она предпочла бы более лиричную мелодию. Но она не осмелилась сказать это Патрису Монастье. Впрочем, пианист исполнил этот этюд с истинной виртуозностью. Когда прозвучал последний аккорд, Амелия рассыпалась в комплиментах Патрису и его матери. Элизабет сидела, не проронив ни слова, но в ее взгляде было такое восхищение, что юный пианист опустил глаза и склонил голову, показав ей, что понял ее.
Выходя из салона, Амелия взяла дочь под руку и тихо сказала:
— Какой талант! Какое благородство! Если бы все пансионеры были такими, наше дело доставляло бы нам одно удовольствие! Но увы! Мы так далеки от этого.
Элизабет поняла, что этот намек был адресован новой клиентке, мадам Регине Сальвати, чьи развязные манеры и эксцентрические одежды Амелия просто не выносила. Ее пять кожаных чемоданов красно-коричневого цвета, без единой царапины и пятнышка, явно принадлежали женщине, живущей не по средствам.
Опьяняющий запах ее духов ощущался даже в коридоре. Она куда-то уходила каждый вечер и возвращалась очень поздно. По утрам она открывала окно и делала на балконе гимнастику в черном облегающем трико. Прохожие останавливались и смотрели, как она подпрыгивает, вытягивает в стороны руки, нагибается, приседает, ходит вприсядку, вращает бедрами. Высокая, стройная, красивая, с черными волосами и глазами зелеными как изумруд, с полными красными губами, она, без сомнения, приехала на зимний курорт, чтобы нарушить спокойствие отдыхающих здесь. В ресторане она всегда разглядывала в упор господина Вуазэна, который, сидя к ней в профиль, хорохорился, раздувал ноздри, переставая слушать то, о чем ему говорила жена. Все в зале заметили это. Считая себя оскорбленной, мадам Вуазэн вся как-то напряглась и теряла аппетит. Ее тарелки с нетронутой едой возвращались в буфетную. Возмущенная назревавшей в ее гостинице семейной драмой, Амелия вмешалась с дипломатичной твердостью. Под предлогом лучшей расстановки столов, мадам Сальвати оказалась за столом, стоящим у стены в глубине зала. Теперь она могла видеть только спину господина Вуазэна. Униженная супруга снова обрела способность улыбаться. Что же касается этой роковой женщины, то она успокоилась, когда в ее поле зрения попало мужественное худощавое лицо господина Греви. Теперь Амелия опасалась, что и здесь что-нибудь произойдет. Но господину Греви были совершенно безразличны ухищрения этой наглой особы. Тогда от отца она перешла к сыну. Но сын оказался достойным своего отца. Если Жак и отворачивался иногда от родителей, то только для того, чтобы посмотреть в противоположный угол, на стол, за которым сидели Сесиль, Глория и мадемуазель Пьелевен.
Греви наметили отъезд на двадцать пятое января. Но накануне Жак, к несчастью, подвернул ногу на горе Мандаринов. Его пришлось нести на носилках. Пока срочно вызванный врач осматривал больного в номере, Амелия стояла расстроенная перед Элизабет и сестрами Легран, словно этот несчастный случай бросал тень на ее коммерческую репутацию. Амелии очень хотелось обеспечить своим клиентам приятное пребывание в гостинице, и ей всегда казалось, что она ответственна за все неприятности, которые случались с ними во время катания на лыжах. Мадам Греви уверяла ее в том, что, по мнению доктора, вывих у Жака был пустяковый. Однако из-за того, что мениск колена несколько сдвинулся при падении, ему был необходим длительный покой.
— Мне кажется, я поняла в чем тут дело! — простонала Амелия. — Он, видимо, хотел затормозить резким поворотом и в последний момент неправильно поставил лыжи на ребра! Сколько вы еще пробудете в Межеве?
— Недели две по крайней мере, — ответила мадам Греви.
Эта новость обрадовала Сесиль, которая приготовилась к расставанию. Она уже поведала Элизабет, что Жак ей очень нравится. Господин Греви, которого ждали дела, уехал в Париж один. На следующий день в газетах появились статьи о волнениях, охвативших столицу. Тридцать тысяч демонстрантов потребовали отставки кабинета Шотама. Схватки с полицией, разбитые стекла витрин, угроза переворота. Все отдыхающие были в панике. Некоторые даже поговаривали о том, что надо бы уехать пораньше. Мадам Греви позвонила мужу, и тот успокоил ее: кабинет был готов к отставке; Даладье, чувствовавший, что все же придется формировать новое правительство, должен без сомнения принять отставку. Теперь можно было снова подумать о снеге. Вечером, когда Жак скучал в своем номере, Элизабет понесла ему газеты. Постучав в дверь, она с удивлением услышала шепот и какую-то поспешную возню.
— Кто там? — спросил Жак.
— Это я, Элизабет.
— Войдите.
Жак, бледный, сидел, прислонившись спиной к подушкам. Ворот его пижамы был расстегнут. Одеяло топорщилось над арматурой из металлических дисков, надетых на больную ногу. У его изголовья стояла Сесиль с растрепанными волосами и покрасневшими губами. У нее был расстроенный взгляд.
Элизабет строго взглянула на нее, осуждающе подумав: «Она проскользнула к Жаку в номер, рискуя быть застигнутой врасплох. Она просто потеряла голову! Сама она чувствовала себя очень холодной, благоразумной, повзрослевшей, благодаря горькому опыту отречения.
— Тогда я унесу спои газеты? — спросила Элизабет.
— Побудьте с нами немного, — неуверенно сказал Жак. — Поболтаем…
Она улыбнулась с видом все понимающей женщины. «Как он неумело лжет! Все они одинаковы! А эта Сесиль, которая думает, что полюбила этого парня, ухаживающего еще недавно за мной!»
— Нет, — сказала Элизабет. — Я пойду. Глория ждет нас в холле за чаем.
Ее не стали удерживать.
После обеда Сесиль увела Элизабет в маленький салон и заговорила о Жаке:
— Он такой храбрый! Страдает, но не подает и виду. Вы не находите, что ему очень идет быть немного больным?
— Вы что, и правду влюблены в него, Сесиль? — спросила Элизабет.
Девушка, склонив голову, призналась:
— Да, безумно!
— Тогда мне жаль вас.
— Почему?
— Сами подумайте, к чему приведет этот флирт? Вы привяжетесь к нему. Через несколько дней он уедет. И все будет кончено.
— Вовсе нет! Мы увидимся в Париже. Мы уже договорились об этом. Только ничего не говорите сестре, она может вообразить Бог весть что!
— Возможно, по-своему она будет права!
— Прошу вас, перестаньте! Сегодня Жак только первый раз поцеловал меня! Он же очень робкий, вы знаете? Это не то, что ваш красивый ухажер с красным платком… Вот он как раз весьма нахален! Когда он вошел в гостиницу, я чуть было не прикусила язык… У него все в порядке?
— Все отлично, — ответила Элизабет.
— Боже мой, что случилось? У вас такой рассерженный вид…
Элизабет прикрыла ей рот пальцем. Послышались шаги, приближающиеся к маленькому салону. Это был Патрис Монастье. Сесиль попросила его сыграть что-нибудь современное. Он стал наигрывать блюз «Сен-Луи». Элизабет подумала о Кристиане, которого не видела так давно, и сердце ее наполнилось печалью: «Почему он не хочет быть просто счастливым, как другие? Он воображает себе, что я создана только для того, чтобы понимать его, но это не так. Не так! Я вовсе не одной с ним породы… Я презираю его!»
Мелодия блюза убаюкивала ее горе.
На другой день, четвертого февраля, в воскресенье, Амелия согласилась, чтобы объявившийся в Межеве бродячий фокусник показал свои трюки в гостинице после обеда. Ей казалось, что это представление сможет как-то отвлечь клиентов от политических проблем. И действительно, первые решения, принятые правительством Даладье, никого не удовлетворяли. В холле мужчины с возмущением говорили об этом, ожидая начала представления. Мадам Сальвати надела платье с глубоким декольте, на ее пальцах сверкали кольца.
Фокусник сгибал монеты, извлекал яйца из пустоты, превращал пикового туза в бубнового, находил пудреницу в волосах мадам Лористон, проходя по кругу с протянутой шляпой, срывая аплодисменты. Элизабет попросила Патриса Монастье сыграть несколько джазовых мелодий. Фрикетта, не любившая музыки, скрылась с мрачным видом в кабинете администратора. Двое молодых людей пригласили Сесиль и Глорию на танец. Третий подошел к Элизабет. Она не смогла отказаться, хотя ей очень хотелось постоять за спиной Патриса Монастье и посмотреть, как по клавишам бегают его длинные белые пальцы. Воспользовавшись недолгим отсутствием жены, господин Вуазэн пригласил мадам Сальвати на слоу-фокс. Покачивая бедрами, с томным взглядом, она буквально прилипла к своему кавалеру. Амелия, наблюдавшая эту сцену, наклонилась к Пьеру и прошептала:
— Эта дама! Право же, она переходит все границы!
Лицо господина Вуазэна налилось кровью. Вдыхая запах волос прижавшейся к нему партнерши, он крепко держал ее за талию и, видимо, представлял себе несбыточные наслаждения. Танец уже закончился, когда мадам Вуазэн появилась вновь, а мадам Сальвати, в несколько помятом платье, пудрилась перед зеркалом. Патрис Монастье сыграл первые такты «Плохой погоды». Элизабет полуприкрыла глаза: она танцевала под эту музыку с Кристианом в «Мове Па». А сейчас незнакомый ей парень с влажными ладонями неловко вел ее под звуки той же мелодии. Она почувствовала стеснение оттого, что совершает святотатство, остановилась и тихо сказала: