Анри Шаррьер – Ва-банк (страница 69)
Самолет мягко приземлился в аэропорту Каракаса. Рита пришла меня встретить. Мы обнялись.
– Тебя могла бы застать война!
– Война? Почему война, Рита? Будем надеяться, что она не начнется.
– Поздно, Анри, вот уже три часа, как она началась.
Через шесть дней война, которая могла бы застать нас врасплох, закончилась. С матерью Риты ничего плохого не случилось, а мы спокойно вступили в первые числа июля.
Дела шли хорошо, мы были счастливы вместе. Из Франции я привез огромный букет засушенных цветов, так что если каждый день брать оттуда по цветочку, то можно предаваться мечтам и воспоминаниям до конца своих дней.
Грядущее, о котором я не переставал думать все последние годы (надо хорошенько позаботиться о собственной старости), представлялось мне безмятежным, ведь мы приняли все необходимые меры для обеспечения безбедной старости, если, конечно, и дальше все пойдет нормально.
Двадцать восьмое июля тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года Каракас праздновал четырехсотую годовщину со дня своего основания.
Восемь часов вечера. Я только что сходил в бар, чтобы зажечь огни неоновой рекламы. Бар располагался как раз напротив восьмиэтажного дома, где у нас была большая квартира на шестом этаже. Застекленная дверь балкона была распахнута, две люстры полыхали огнями, а мы с Ритой сидели рядышком на банкетке и смотрели какую-то передачу по телевизору.
– Уходящий месяц был хорошим, Анри, как ты считаешь?
– Очень хорошим, моя дорогая. Как, впрочем, и июнь. Не очень устала?
– Да нет, все хорошо. Ах, боже мой!..
Наш дом вдруг затрясло, словно шальной грузовик, выскочивший на ухабистую дорогу; какой-то монстр расшатывал здание влево, вправо, вперед, назад; люстры заходили ходуном, раскачиваясь туда-сюда, будто маятники; пол на глазах превращался в горку для скоростного спуска на санях с уклоном более тридцати градусов то в одну, то в другую сторону; две наши маленькие собачонки заскользили по навощенному паркету от стенки к стенке; картины полетели со стен; сами стены стали трескаться, как переспелый гранат; телевизор взорвался; столы со стульями катались по комнате, словно их поставили на роликовые коньки; металлический скрежет был куда сильнее, чем грохот листового железа, когда на театральной сцене хотят изобразить грозу; треск стоял повсюду; наша домработница Мария и кто-то на улице страшно кричали; а мы с Ритой прижались друг к другу щека к щеке и ждали, что вот-вот на нас обрушится потолок и увлечет за собой в бездну…
Все это длилось ровно тридцать пять секунд. Я думал, что восемь минут бомбардировки президентского дворца Бетанкура были самыми длинными в моей жизни, но они не шли ни в какое сравнение с этими секундами.
Едва только все то, что плясало, трещало и каталось, успокоилось, как мы тут же, держась за руки, бросились к лестнице. Мы сбежали с шестого этажа в мгновение ока. За нами на улицу пулей выскочила Мария, а за нею кубарем – обе собачонки.
Мы оказались среди сотен людей, кричащих от ужаса и радости. Они были счастливы, что уцелели в этом страшном землетрясении силой шесть и семь десятых балла по шкале Рихтера.
И те, кто с самого начала землетрясения находился на улице, и те, кто успел выбежать из домов на середину дороги в страхе быть раздавленным обломками шатающихся зданий, все жали нам руки и восторгались тем, что наше здание не развалилось словно карточный домик.
В восемь часов сорок одну минуту последовал второй толчок, он длился десять секунд.
Никто не решался вернуться домой, в том числе и мы. Могли последовать другие толчки, в результате которых все могло рухнуть.
Вот так, на земле, крепко опершись на нее ногами, под открытым небом вместо крыши над головой нам придется есть, спать и ждать.
И все-таки мы решились проникнуть в наш бар, расположенный на небольшой вилле на другой стороне улицы, ожидая найти там следы полного разрушения. Ничего подобного: с полдюжины бутылок упало с полок бара, и все. Электричество не пострадало, телефон работал. Тут совсем другое дело, не надо спускаться с шестого этажа, всего десять ступенек вниз – и ты на улице. При первых же толчках можно даже выпрыгнуть через окно. Я предложил Рите остаться в баре и приютить там еще несколько человек, которым понадобится помощь.
Она отреагировала так:
– Как неслыханно нам повезло, дорогой!
Мы все обнимались и обнимались. Служанка обнимала собачек, мы обнимали служанку, собак, соседей, нашу дочь, которая прибежала белее полотна.
Мы снова вышли на улицу, которая уже бурлила новостями. Разрушены здания. Какие? Такой-то дом и еще другой, там и сям, громадный домина и совсем маленький. Мы пошли посмотреть на груды огромных глыб и камней – это все, что осталось от двенадцати-пятнадцатиэтажных зданий. Пожарные команды уже разбирали завалы в надежде найти чудом уцелевших людей. Это происходило на большой площади Альтамира перед огромным строением, словно рассеченным пополам. Одна половина была разрушена полностью, другая еще стояла, опасно накренясь, и могла рухнуть в любую минуту. Там находилась жена моего друга Жана Малле де ла Треванша, директора агентства Франс Пресс в Каракасе. Она оставалась одна в квартире, а Жана землетрясение застало за рулем в машине. Его жена каким-то чудом вышла живой из уцелевшей, но шаткой половины дома.
Ругая Господа нашего за эту катастрофу, я вдруг увидел перед зданием двух братьев, моих больших приятелей Дюкурно. Я окликнул их, как обычно:
– Эй, вы, Дюговно! Вы тоже, значит, выбрались живыми? Браво!
Они медленно подошли ко мне. Лица были мрачные, в глазах стояли слезы.
– Анри, Рита, видите эту груду обломков? Под ними – мать, отец, наша сестра с маленькой дочкой и служанкой.
Мы крепко обняли их и сами разрыдались.
Поспешив прочь от этого страшного места, я сказал Рите:
– Возблагодарим Бога за то, что Он проявил к нам великодушие.
На следующий день среди прочих жутких историй, рассказанных нам, мы узнали о трагедии семьи Азера, проживавшей на восьмом этаже «Эдифисио Невери».
Отец, мать и четверо детей сидели за столом и ужинали, когда при первом же толчке здание рухнуло. Словно заглоченное землей, здание переломилось надвое, и семья Азера оказалась погребенной под его обломками почти в том же положении, какое она занимала за столом. Отца с одним ребенком отделила от матери с тремя детьми бетонная плита. Она придавила бедную женщину и оказавшихся с ней несчастных детишек. Они умерли не сразу, конец матери и троих детей был ужасным.
Муж и жена, пребывая в агонии, сознания, однако, не теряли. В темноте они могли переговариваться, хотя и не видели друг друга. С раздавленной грудью, мать присутствовала при кончине троих ребятишек, находившихся рядом с ней, среди которых был восьмимесячный младенец. В какой-то момент она сообщила: «Малютка умер». Потом, через несколько часов: «Другой только что умер». И тишина: она перестала отвечать на голос мужа – тоже умерла.
Отец, Жан-Клод Азера, тридцати восьми лет, и четвертый ребенок, Реми, были обнаружены в завале в бессознательном состоянии. Их удалось вытащить и реанимировать. Маленькому Реми ампутировали ногу. Отец перенес несколько операций, он был весь переломан, особенно пострадали почки. Первую операцию делал доктор Бенайм в Каракасе, а консультировал его по телексу и телефону профессор Амбюрже из Неккерского госпиталя в Париже, знаменитый специалист по хирургии почек. Азера-старший выкарабкался из безнадежного положения, но ни о чем, кроме смерти, не думал. Потребовались долгие недели внушений, чтобы убедить отца, что он нужен своему маленькому Реми.
Больше недели люди спали в машинах, парках, на скамьях, небольших площадях, но только не в помещениях. Земля вздрагивала еще несколько раз, но затем, после грозы, все успокоилось. А со спокойствием пришла и уверенность, и люди возвратились в свои квартиры. То же самое сделали и мы.
Глава девятнадцатая
Рождение «Мотылька»
И все-таки во время землетрясения мы потеряли больше, чем предполагали: дела наши пошли на спад. В конце августа сумма, которую мы позволили себе отложить, оказалась ничтожной, и я не мог не беспокоиться, не мог не думать о будущем без некоторой опаски, ведь мне уже перевалило за шестьдесят.
Я прикидывал и так и эдак: чем бы еще заняться, чем?
Стряхивая пыль со старой папки, где хранился проект ловли креветок на побережье Гвианы, собирая материал по разведению форели, производству рыбной муки, охоте на акул, я не переставал размышлять: «Что для меня ближе и понятнее, на чем можно было бы остановиться? Что придумать, чтобы заработать не только на хлеб насущный, но и обеспечить нашу старость?
Что-то надо найти, но что?»
Я совершенно забыл об одном случае, который произошел перед землетрясением.
Одиннадцатого июля тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года умерла после операции Альбертина Сарразен. Не читая французских газет уже многие годы, я вдруг узнал, что эта молодая женщина была писательницей и пользовалась успехом. В двух романах она рассказала о своей жизни в заключении и побеге из тюрьмы. Роман «Астрагал» сделал ее богатой, но несчастная девушка так и не успела этим воспользоваться. Статью о ней я прочитал в серьезной и толстой венесуэльской газете «Насьональ».