Анри Шаррьер – Ва-банк (страница 44)

Тысяча девятьсот пятьдесят первый год… Вспоминая этот период, у меня вновь возникает прежнее чувство, что мне больше не о чем будет рассказывать. Можно сколько угодно говорить о жизненных бурях, преодолении речных стремнин, вспученных половодьем, но когда вода спадает и река успокаивается, хочется просто закрыть глаза и отдохнуть в ее чистых и спокойных струях. Но вот снова пошли дожди; реки вспухают, тихие воды приходят в движение; вас снова подхватывает водоворот, и, как бы вам ни хотелось жить в покое, в стороне от всего, внешние события настолько сильны, что тут же ввергают вас в новый поток, и вы уже плывете по течению, стараясь только избежать подводных камней и пересечь быстрины в надежде достичь наконец тихой гавани.

После загадочного убийства Чальбо в конце тысяча девятьсот пятидесятого года, Перес Хименес взял власть в свои руки, прикрываясь карманным президентом ничтожной хунты – Фламеричем. Началась диктатура. Первый признак: запрещена свобода слова. Прессе и радио обрезали язык. Оппозиция ушла в подполье, и свирепая Seguridad Nacional[25] приступила к действиям. Развернулась охота на коммунистов и адекос (членов «Демократического действия» – партии Бетанкура).

Несколько раз нам приходилось их прятать в гостинице «Веракрус». Мы никогда не закрывали дверей перед кем бы то ни было, никогда не требовали предъявить документы. Я с радостью оплачивал свой долг перед людьми Бетанкура, чье правительство освободило меня и предоставило мне убежище. Поступая таким образом, мы рисковали потерять все, но Рита понимала, что мы не можем действовать иначе.

С другой стороны, гостиница стала своего рода прибежищем для французов, оказавшихся в трудном положении, которые приехали в Венесуэлу без средств и не знали, что делать и куда податься. У нас они могли есть и спать бесплатно, пока не подыщут себе работу. Дошло до того, что меня в Маракайбо прозвали французским консулом. Был среди французов и некий Жорж Арно, который тоже ел, спал, одевался за наш счет, получил необходимые средства, чтобы перебраться в Колумбию. Позже он выпустил книгу «Плата за страх», напичкав ее историями, которые я ему рассказал. В одной из своих последних книг он облил нас грязью, тоже бесплатно. Надо полагать, в знак благодарности.

В эти же годы в моей жизни произошло грандиозное событие, почти столь же важное для меня, как встреча с Ритой: я возобновил связи со своей семьей. После отъезда Риты из Франции тетушка Жю написала письмо моим сестрам. А затем сестры и тетушка Жю написали мне. Прошло двадцать лет, и пришел конец великому молчанию. Дрожащими руками я вскрыл первое письмо. Что в нем? Не осмеливаюсь читать сразу. Отказываются они от меня навсегда или…

Ура! Победа! Эти письма – крик радости, что я жив, что стал честным человеком, что женат на женщине, о которой, со слов тетушки Жю, можно сказать только хорошее. Я снова обрел своих сестер, а вместе с ними и их семьи, и они стали моей семьей.

У старшей сестры было четверо прекрасных детишек: три девочки и мальчик. Муж ее написал мне сам и заверил, что всегда меня уважал, что рад моему освобождению и тому, что у меня все идет хорошо. И фотокарточки, фотокарточки. И страницы за страницами. Воспоминания. Строки из жизни и войны, о том, как им досталось и как тяжело было поднимать детей. Я вчитывался в каждое слово, взвешивал его, изучал, чтобы лучше понять и насладиться его вкусом.

И словно из глубины времени, после черного провала в тюрьме и на каторге, передо мной возникла картина моего детства. «Мой дорогой Рири…» – пишет сестра. Рири… Слышу, как мама зовет меня к себе, вижу ее родную улыбку. Судя по фотокарточке, которую им послал, я – вылитый отец. Сестра уверена, что если я похож на него внешне, значит должен походить и внутренне. Они с мужем нисколько не боялись того, что я снова всплыл на поверхность. Жандармы, должно быть, пронюхали про приезд Риты в Ардеш и наведывались к ним, выспрашивая про меня. И мой зять им ответил: «Действительно, у нас от него есть известия. Живет хорошо и счастлив. Спасибо».

Другая сестра жила в Париже, замужем за адвокатом-корсиканцем. У них было двое сыновей и дочь. Жили хорошо. В письмах тот же крик души: «Ты свободен, тебя любят, у тебя свой дом, живешь как все люди. Браво, братишка! Мы с мужем и детьми благодарим Господа за то, что он помог тебе вернуться с этой ужасной каторги, куда тебя засадили».

Старшая сестра предложила взять к себе нашу дочь, чтобы она могла продолжить учебу во Франции. Разумеется, Клотильда поедет.

Но больше всего мое сердце согревало то, что никому из них не было стыдно за то, что их брат – бывший заключенный.

Еще одной невероятной новостью в те годы стало то, что благодаря французскому врачу Ройзбергу, обосновавшемуся в Маракайбо, мне удалось заполучить адрес моего друга, доктора Жермена Гибера, бывшего тюремного врача, который относился ко мне на Руаяле как к члену семьи, принимал меня в своем доме, защищал от багров и не прекращал вместе с женой поддерживать во мне чувство человеческого достоинства. Благодаря ему тюрьма-одиночка на острове Сен-Жозеф перестала быть таковой, благодаря ему меня перевели на остров Дьявола, откуда я благополучно бежал. Я написал ему и был бесконечно счастлив получить от него однажды это письмо:

Лион, 21 февраля 1952 года

Мой дорогой Папийон!

Мы очень счастливы, что наконец-то получили от тебя весточку. Я давно чувствовал, что ты пытаешься связаться со мной. Я находился в Джибути, когда мать сообщила мне, что она получила письмо из Венесуэлы, но не могла сказать от кого. И вот буквально на днях до меня наконец дошло твое письмо, пересланное ею, которое ты передал с мадам Ройзберг. Итак, после стольких треволнений мы смогли найти тебя. С сентября тысяча девятьсот сорок пятого года, когда я покинул Руаяль, много воды утекло… Наконец в октябре тысяча девятьсот пятьдесят первого я получил назначение в Индокитай на два года, куда должен отправиться немедленно, а именно шестого марта. Пока еду один. На месте будет видно, может, удастся вызвать жену.

Вот видишь, сколько мне пришлось отмахать километров со дня нашей последней встречи! О прошлом у меня сохранились кое-какие добрые воспоминания, но, увы, не мог отыскать никого из тех, кого принимал когда-то в своем доме. Правда, были новости, но уже давно, от моего повара (Рюша). Он обосновался в Сен-Лоран, но с тех пор, как я оказался в Джибути, о нем больше ни слуху ни духу. Так или иначе, мы очень рады узнать, что ты счастлив, в добром здравии и наконец хорошо устроился. Жизнь – странная штука, но я помню, что ты никогда не отчаивался – и правильно делал.

Твоя фотография, где ты снят с женой, доставила нам большое удовольствие. Видно, что ты преуспеваешь. Может быть, придет день и мы нагрянем к тебе в гости, кто знает! События часто опережают нас. Судя по фотографии, у тебя неплохой вкус. Мадам очаровательна, да и гостиница очень мила. Мой дорогой Папийон, извини, что я по-прежнему тебя так называю, но для нас это связано со столькими воспоминаниями!

Вот и все, старина, что я мог коротко написать о себе… Поверь, мы частенько вспоминаем тебя, особенно тот случай, когда Мандолини[26] сунул свой нос туда, куда не следовало бы совать.

Мой дорогой Папийон, посылаю тебе нашу фотографию. Мы снялись вдвоем в Марселе два месяца тому назад.

Остаюсь с добрыми пожеланиями. Надеюсь время от времени получать от тебя весточки.

Моя жена присоединяется ко мне и шлет наилучшие пожелания и свои заверения в дружбе твоей жене и тебе.

И далее две строки от мадам:

Очень рада, что вы добились успеха, поздравляю. Мои наилучшие пожелания обоим в Новом году. Самый горячий привет моему «протеже».

Мадам Жермен Гибер не суждено было присоединиться к мужу в Индокитае. Он был убит. Мы так и не свиделись. Скромный врач, один из редких людей, кто, как и майор Пеан из Армии спасения, имел мужество отстаивать там, на каторге, право заключенных на гуманное обращение и сумел добиться определенных результатов на своем посту. Нет слов, чтобы выразить мое глубочайшее уважение к таким людям, как он и его жена. Вопреки всему и с риском для собственной карьеры он не уставал повторять, что человек остается человеком и его нельзя считать безвозвратно потерянным, даже если он совершил тяжкое преступление.

Приходили письма и от тетушки Жю. Но это письма не мачехи, не желающей тебя знать, а материнские письма с теплым словом, какое может найти только сердце матери. Она рассказывала о жизни отца до самой кончины, жизни сельского учителя, законопослушного и уважающего местные власти. И тем не менее он всегда повторял: «Мой сын невиновен, я чувствую, а эти подлецы его засадили! Где он может быть сейчас, после побега? Жив ли, нет ли?» Каждый раз, когда бойцы Сопротивления наносили удар по оккупантам, он говорил: «Если бы Анри был здесь, он был бы с ними». А потом наступало время, когда отец целыми месяцами не произносил имени сына. Всю свою нежность, предназначенную мне, он перенес на внуков. Он так их баловал, как, пожалуй, ни один дед этого не делал, и его терпение было неистощимым.

Мы с Ритой читали эти письма взахлеб. Бесценные весточки, возвращавшие нас к утраченной когда-то семье. Мы их читали, перечитывали и хранили как настоящую реликвию. Господь и вправду оказался милостив, ибо все мои близкие, без исключения, сохранили любовь ко мне и, несмотря на свое положение в обществе, имели мужество плевать на всех, кто плохо ко мне относился. Они радовались, что я жив, свободен и счастлив. Что уж греха таить, надо иметь смелость жить в жестоком мире, который не так-то легко прощает тем семьям, где вырос преступник. Находятся еще такие гнусные люди, которым ничего не стоит сказать: «Да, знаем мы эту семейку: по ним всем тюрьма плачет».