Анри Ренье – Полуночная свадьба (страница 22)

— Отчего ты не выходишь замуж? — поинтересовалась Франсуаза.

— Мама не хочет выдавать меня раньше двадцати одного года. Воображаю, какое чучело она мне выберет. Но дудки, моя кожа принадлежит мне! — ответила Викторина и зарылась в свое вязаное одеяло.

Когда Франсуаза уже выходила от нее, Викторина подозвала ее к себе.

— Мама получила приглашение на празднество к Бокенкурам 5 июня в Лувесьене. Я обещала г-ну де Бокенкуру прийти туда.

— Но ты же больна? — удивленно подняла брови Франсуаза.

— Больна? Так вот же, смотри! — Викторина внезапно выскочила из-под одеяла.

Став ногами на подушку, девушка задрала выше колен длинную ночную сорочку и закрутила ее вокруг пояса, показав желтое и худое тело с выступающими бедрами. Она с размаху исполнила великолепнейший кульбит, один из тех, которым научила ее воспитательница, м-ль Лира, и которые весьма удивили бы баронессу де Витри. Франсуаза не могла удержаться от смеха, видя такое комичное зрелище.

— Ты с ума сошла, Викторина, сейчас же ложись в постель. — И она заботливо уложила запыхавшуюся девочку, у которой пульс лихорадочно бился и глаза глядели мутно.

Перед уходом Франсуаза зашла к г-же де Витри. Та сложила свою канву на мотки шерсти в рабочей корзинке.

— Как вы нашли Викторину? Она очень нервна. Поделилась она с вами своими горестями? Удовлетворите любопытство матери, — добавила она в ответ на движение девицы де Клере. — Что за дура, — процедила сквозь зубы г-жа де Витри после ухода Франсуазы.

В вестибюле дворецкий Эрнест беседовал с каким-то посетителем. Поглаживая свои черные баки, он любезно поклонился девице де Клере. Посетитель обернулся. Франсуаза с удивлением увидела перед собой Конрада Дюмона и сделала вид, что не узнала его. Что за дружеские переговоры у него с дворецким? Странный был дом! В нем молодые художники наносили визиты лакеям, слуги жили в комнатах, обставленных бовезской мебелью, к столу подавались необыкновенные бульоны и благовоспитаннейшая из французских девушек делала непристойные кульбиты на своей кровати.

Франсуаза прошла большой, посыпанный песком двор; в воротах она обернулась. Фасад особняка Витри являл взору свою горделивую роскошь. Его фронтон украшали величавые колонны. У ворот сидел серый кот и, глядя на залитую солнцем улицу, жмурился от удовольствия.

Глава девятая

Не будь у г-на Конрада Дюмона замечательных способностей к изображению живых цветов и лиц, он стал бы превосходным сыщиком из-за его склонности к тайному розыску и собиранию интимных сведений. Он не только любил знать о людях то, что они сами охотно говорят о себе, но и то, что скрывают. Самым большим удовольствием он считал знать о каждом маленькие житейские подробности, которые своей нелепостью, комизмом или низостью роняют его в глазах общества. Когда недоставало его героям этих драгоценных черточек, он довольствовался меньшим. Ему, строго говоря, достаточно только проникнуть в то, что они старались скрыть. Их тайны он способен даже хранить, если они решат, что его знания заслуживают некоторой благодарности или, по крайней мере, уступчивости по отношению к нему. Подобными способами г-н Дюмон добивался многих приятных и полезных вещей. Они составляли его Сулу. С ним считались и его боялись. Вообще говоря, чтобы добиться своей цели, он не останавливался ни перед чем, все пути казались ему хороши. Простейший способ — заставлять людей говорить друг о друге. Хитрость простая, но она давала прекрасные результаты. В случае надобности он обращался к прислуге, не гнушаясь болтовней в лакейской и кухонными разговорами. Со слугами он вел себя просто и сердечно. Они с удовольствием открывали ему дверь.

Таким образом, работая над портретом девицы де Витри, у него сложились наилучшие отношения с прислугой, от привратника, которого он угощал папиросами, до Жюля, которого он одаривал сигарами; но особенно ему нравился дворецкий Эрнест. Г-жа де Витри пожелала, чтобы портрет ее дочери художник писал у нее на глазах. Поэтому г-н Дюмон перевез на улицу Варен необходимые принадлежности. Пока продолжались сеансы, Дюмон почти ежедневно завтракал у г-жи де Витри. Она, никогда не предлагавшая стакана воды никому, допускала к своему столу безвестного человека. Дюмон, сведя дружбу с дворецким Эрнестом, собрал несколько хороших историй о г-же де Витри, которые доставили бесконечное удовольствие г-ну де Бокенкуру.

От Эрнеста он узнал, что старая мебель особняка отправлена на чердак и что сарай полон старинных вещей, которые стояли там без пользы и о которых все давно забыли. Дворецкий весьма любезно предложил художнику выбрать из них, что ему понравится. Таким способом он оплачивал внимание к нему г-на Дюмона, сделавшего с него набросок. Г-н Дюмон согласился принять великолепное бюро, которое имел неосторожность показать г-ну де Серпиньи, сказав, что купил его у торговца старыми вещами в Монпарнасском квартале и теперь хочет продать. Г-н де Серпиньи внимательно рассмотрел тонко выполненную мозаику и безупречную бронзу и заметил г-ну Дюмону, что такие вещи у старьевщиков не попадаются. Дюмон смутился. Уж не узнал ли де Серпиньи, бывавший у г-жи де Витри, это бюро? Де Серпиньи предложил за него шесть тысяч франков. Дюмон не посмел отказаться, но затаил обиду на Серпиньи и обещал ему отплатить. Он подозревал, что в деле с керамикой Серпиньи кроется какая-то тайна. Он принялся следить за ним и довольно быстро раскрыл существование молодого Вильрейля и его истинную роль. Оставалось лишь осторожно и искусно распространить новость. Дюмон начал говорить полунамеками и четвертями намеков в мастерских, в салонах с самым милым видом о роли Вильрейля, как о вещи совершенно естественной. Если у г-на де Серпиньи есть помощник в работе, то, видимо, он несомненно смышленый малый, ведь в работах г-на де Серпиньи видна рука мастера?

Де Серпиньи, который всегда чутко прислушивался к тому, что говорилось о нем, скоро уловил распространяемый слух и, поразмыслив, заподозрил Дюмона.

Он располагал безошибочным средством, чтобы заставить Дюмона замолчать. Дюмон не отличался храбростью. К несчастью, Серпиньи тоже. Живи он во времена славного капитана Люка де Серпиньи, Дюмон сильно бы рисковал разделить участь гугенотского капитана. Де Серпиньи же умел стрелять только в спину. Стреляться лицом к лицу у него выходило хуже. Он сохранил об одной дуэли, состоявшейся несколько лет тому назад, очень тяжелое воспоминание. Де Серпиньи рассердился на острую шутку, за которую шутник, некий г-н де ла Гареннери, ни за что не хотел извиняться. Г-н де Серпиньи со всей отчетливостью помнил подробности встречи, траву лужайки, маленькую сосенку, чувство страха, заставившее все его тело покрыться потом, и двойной выстрел, после которого оба противника остались невредимы, но де Серпиньи решил никогда больше не подвергать свое мужество такому испытанию. И теперь он вынужден искать другой способ воздействия на противника. Он не нашел ничего лучшего, как написать Дюмону. В письме он объяснил, что бюро времен Людовика XVI продано им за тридцать тысяч франков, из которых двенадцать тысяч он предоставляет в его распоряжение, не желая присваивать себе целиком всю прибыль от продажи. Вещь дорогая, и он, Серпиньи, сделал ее исторической. Добрый янки, купивший бюро и отправивший его в Чикаго, твердо верил, что увозит с собой подлинное бюро Серпиньи, посланника регента, которое с тех времен никогда не выходило из рук семьи. Дюмон положил деньги в карман и больше не раскрывал рта.

Однако слухи продолжали потихоньку распространяться. Серпиньи, встревоженный и раздраженный, обдумывал, как бы отвлечь внимание. Ему пришла в голову мысль о большом празднестве, которое могла бы устроить в его честь в Лувесьене г-жа де Бокенкур. Праздник будет своего рода освящением его мастерской, называемой им торжественно Домом огня. Г-н де Бокенкур охотно поддержал его план. Слухи по поводу него и его невестки досадным образом упорно держались. Поговаривали о скандале. Надо как-то прекратить всякие шушуканья. Решили устроить грандиозные гулянья с иллюминацией и фейерверком. Серпиньи предложил провести лотерею, предметы для которой доставит Дом огня. Он усматривал помимо прочего приятную возможность поживиться, продав г-же де Бокенкур по высокой цене вещи, которые послужат выигрышами.

Де Серпиньи попросил молодого Вильрейля сделать для лотереи образцы. Вильрейль ревниво оберегал все, что выходило из его печей, привнося в работу свое высокое мастерство и душу. Кончив работу, он проводил долгие часы в созерцании созданного им предмета, влюбленно поглаживая его рукой. Когда он оставался один, он громко с ним разговаривал, как-то странно и задумчиво глядя на него.

Празднество состоялось 5 июня. Обед сервировали на маленьких столиках в ожидании наступления темноты и начала представления. Буапрео вызвался руководить увеселениями. М-ль Вольнэ из Большой оперы исполнила с г-ном Гатра сцену огня из «Валькирии», а м-ль Кингби — античные танцы.

В последние дни перед праздником де Серпиньи разрывался на части. Он организовал рекламу в газетах с сообщением о празднестве. В статьях превозносился Дом огня, произведения которого столь высокохудожественны, что они будут демонстрироваться на выставке будущего года. В то же время де Серпиньи делал последние попытки овладеть кошельком де Гангсдорфа. Барон ускользал. Он утешался после неудавшейся женитьбы, тратя деньги на женщин. Доставшаяся ему после Филиппа ле Ардуа и толстого Бокенкура м-ль Вольнэ стоила ему не только больших денег, но и сил. Он засыпал от усталости, но на праздник поехал.