Анри Перрюшо – Поль Гоген (страница 58)
3 марта «Дюге-Труэн» вышел из Папеэте. Гоген писал, а если чувствовал себя очень уставшим, рисовал или резал гравюры по дереву. «Сейчас я чувствую себя в рабочем настроении, — весело сообщил он Монфреду 12 марта. — Я наверстаю потерянное время, и вам грозит лавина моих работ». Спокойная, трудовая жизнь. Она длилась недолго. Волей внезапно изменившихся обстоятельств художник снова был ввергнут в пучину тревог и забот.
Хозяин того земельного участка, на котором построил свою хижину Гоген, умер, оставив свои дела в весьма запутанном состоянии. Землю решили продать, хижину снести. Гогену пришлось искать другой клочок земли, где он мог бы построить жилье, а это сразу вновь подорвало его бюджет. Ему нужна была тысяча франков. Но где их взять? «С ума можно сойти! — отчаивался он, — Шоде пишет мне только тогда, когда у него есть деньги, и хотя он пообещал их высылать, я ничего не получил. Стало быть, снова придется залезать в долги».
В разгар этих хлопот прибыла апрельская почта. От Шоде не было никаких вестей. Зато пришло два письма — одно от Монфреда и второе — совершенно неожиданное — с почтовым штемпелем Дании. Что понадобилось Метте? Картины? Гоген разорвал конверт и вынул листок, на котором было только несколько слов: «19 января, проболев всего три дня пневмонией, которую она подхватила при выходе с бала, умерла Алина».
Гоген прочитал это письмо спокойно, как человек, который, обжегшись, сначала не чувствует боли. Слез не было. Настало отупение. А потом его охватила ярость — он сыпал проклятиями, неистово хохотал. Да, хохотал. Он не понимал, ни что делает, ни что думает. Он хохотал, проклинал, бредил. Потом мало-помалу он ощутил боль, ту настоящую муку, которую чувствуешь физически, которая не дает сомкнуть глаз по ночам. «О, эти долгие бессонные ночи! Как от них стареешь!».
С каждым днем, с каждой неделей боль когтила его все сильнее. Жестокий удар! Глупая птица, которая подстерегает во мраке.
Сначала Гоген не ответил Метте. К чему? Но через некоторое время, охваченный потребностью выкричать свою боль, он послал жене письмо, в котором каждое слово пронизано воспоминанием о прошлом, страданием и непрощенной обидой — последнее письмо Гогена Метте-Софии Гад.
«Я читаю через плечо друга, а он пишет:
Мадам!
Я просил Вас, чтобы в день моего рождения, 7 июня, дети писали мне: „Дорогой папа“ и ставили свою подпись. Вы ответили мне: „У Вас нет денег, не надейтесь на это“.
Я напишу Вам: не „Да хранит вас бог“, а более прозаично: „Да не пробудится Ваша совесть, чтобы Вам не пришлось ждать смерти, как избавления“.
И этот же друг написал мне: „Я только что потерял дочь, я разлюбил бога. Ее звали Алина, как мою мать. Каждый любит на свой лад: у одних любовь воспламеняется над гробом, у других… не знаю.
Ее тамошняя могила, цветы — одна только видимость. Ее могила здесь, возле меня. И живые цветы — мои слезы“».
IV
Идол с поднятыми руками
Страдать стоя, стоя, страдать минута за минутой. И наступит мгновенье, когда тебе больше нечем дышать, ты не выдерживаешь, ты молишь: «Господи! У меня нет больше сил, дай мне пасть на колени!» Но он не дает, он хочет, чтобы мы, живые, стояли на этой земле, минута за минутой, не зная передышки.
Гоген пытался взять себя в руки. Он был почти рад, что у него столько забот. Пока он бегал по округе в поисках свободного участка земли, пока хлопотал о ссуде в Земледельческой кассе Папеэте, он по крайней мере не думал.
Единственный свободный участок земли в Пунаауиа оказался расположен неподалеку от прежнего жилья Гогена. Он растянулся на сто тридцать метров вдоль дороги, ведущей к кладбищу. Это было многовато. Но делать нечего! Гоген решил купить его. Участок обойдется в семьсот франков[306], подсчитывал Гоген, но на нем растет не меньше сотни кокосовых пальм, а это может принести пятьсот франков в год. Смирив свою гордость, Гоген просил, умолял правление Земледельческой кассы дать ему на год ссуду в тысячу франков. В конце концов ему дали такую ссуду из 10 процентов годовых.
Гоген начал строить новую хижину. С одной стороны в ней было оборудовано жилое помещение, а с другой — расположенная чуть ниже мастерская в шесть метров длиной. Перед хижиной художник разбил маленький сад. «Ах, если бы нас было двое!» — восклицал он, тоскуя о каком-нибудь друге. Он еще в начале года звал к себе Монфреда и Сегена. Временами, в особенности когда на землю низвергались тяжелые и теплые тропические ливни, окрашивавшие хижины Пунаауиа в серый цвет, Гогена угнетало одиночество. Одиночество и отчаяние.
В таком безвыходном положении Гоген не был еще никогда. Ни Шоде, никто другой денег не присылали. Здоровье его снова пошатнулось. В июне ему пришлось лечиться от конъюнктивита в обоих глазах. Теперь у него болели и отекали ноги. Гогена мучила экзема. Он принимал мышьяк, но это мало помогало. К болям в щиколотках, зачастую невыносимым, прибавились головокружения, приступы лихорадки. В иные дни он мог оставаться на ногах не больше четырех часов.
«Переводы Шоде очень меня поддержали, — писал Гоген Монфреду в июле, — но потом все эти последние горести доканали меня». Он задолжал теперь полторы тысячи франков и исчерпал весь кредит — торговец-китаец не отпускал ему в долг даже хлеба. Когда Гоген получит деньги — если он вообще их получит! — «они уйдут на то, чтобы заткнуть кое-какие дыры и продержаться два-три месяца, а потом опять все сначала. Так дальше жить нельзя».
В январе Гоген выслал доверенность Монфреду, чтобы взыскать долг с Добура. Но «каналья» Добур оспорил требование. Гоген обратился к другим своим должникам — к Мофра, которому в сентябре отправил резкое письмо. Но чего ждать? Если Шоде с февраля хранит молчание, стало быть, он отказался от Гогена, как Леви. «Безумная, жалкая и злополучная затея, моя поездка на Таити!.. Я вижу один исход — смерть, которая от всего избавляет».
Мысль о смерти преследовала Гогена. Не только мысль о добровольной смерти, на которую он в один прекрасный день, несомненно, должен будет решиться, хотя она внушала ему отвращение, потому что он считал, что, убив себя, он уклонится от исполнения долга, но и мысль о смерти вообще, хотя она и была для него связана с мыслью о самоубийстве. С уходом из жизни Алины перед Гогеном разверзлись таинственные врата. Гоген, который слал Монфреду письма, пестрившие одними только цифрами, который из месяца в месяц вел все те же бесполезные подсчеты, на самом деле был человеком, который глядит в бездну. Откуда мы? Кто мы? Куда мы идем? В чем смысл нашей бесцельной истории? Все в этом мире лишь хаос, беспорядочное размножение, абсурд…
Со времени приезда на Таити Гоген переписывал на больших переплетенных в кожу листах бумаги текст «Ноа Ноа», отредактированный Морисом. Он проиллюстрировал этот текст, в котором все еще не хватало многих поэм Мориса, акварелями, гравюрами на дереве и фотографиями. Закончив переписку — в рукописи оказалось двести четыре страницы, — он добавил в конце кое-какие размышления и воспоминания под общим названием «Разное». В частности, он посвятил страницу картине, которую собирался написать, — монументальной композиции, «торжественной как религиозное заклинание», в центре которой должна была быть фигура маорийской женщины, превращенной как бы в идола и стоящей перед группой деревьев, «какие растут не на земле, а только в раю». Гоген, без сомнения, еще не очень ясно представлял себе, что это будет за картина и какое значение она приобретет для него под влиянием всех событий и тоски, которая его снедала. Но он чувствовал, угадывал, что эта картина будет «шедевром».
Художник непрерывно думал о смерти, о потустороннем мире и о боге. Он снова взялся за рукопись «Ноа Ноа» и начал вписывать в нее длинный и довольно сумбурный очерк, который назвал «Католическая церковь и современность». Отталкиваясь от брошюры «Исторический Христос», опубликованной в Сан-Франциско, автор «Желтого Христа» выступал против влияния католицизма. «Разить надо не легендарного Христа, надо метить выше, идти в глубь истории… Надо убить бога» — церковного бога, бога всех культов, ибо в глазах Гогена все они равно «идолопоклонство».
«Перед лицом великой тайны, ты горделиво восклицаешь: „Я нашел!“ И заменяешь непостижимое, столь дорогое поэтам и другим восприимчивым сердцам, совершенно определенным существам, созданным по твоему подобию, жалким, мелочным, злым и несправедливым, готовым заглядывать в задний проход каждому из своих ничтожных творений. Этот бог внемлет твоим молитвам, у него свои прихоти. Он часто гневается, но успокаивается в ответ на мольбы жалкого создания, которое он сотворил…».
Гоген отнюдь не исповедовал атеизма. «Я любил бога, — писал он, — не ведая его, не пытаясь определить, не понимая». Но хоть Гоген и интересовался буддизмом и находил в евангелиях «мудрость, возвышенную мысль в ее самом благородном виде», в вере, как и в науке, он не нашел ответа на мучившие его вопросы.
«Непостижимая тайна останется такой, какой была всегда, есть и будет, — непостижимой. Бог не принадлежит ни ученым, ни логикам. Он принадлежит поэтам, миру Грезы. Он символ Красоты, сама Красота».