Анри Перрюшо – Поль Гоген (страница 53)
Судьба ни разу не улыбнулась ему. Ни разу не забрезжила надежда, не появился просвет. Гоген предполагал, что, узнав про его беду, Метте напишет ему хотя бы ко дню его рождения, 7 июня, но писем из Копенгагена не было. 2 июня в Отеле Друо была распродана коллекция папаши Танги, который умер в феврале. В этой коллекции было шесть картин Гогена. Жалкий аукцион! Ни одна из картин не была оценена выше ста десяти франков. Гоген неоднократно просил Мари Куклу вернуть ему его произведения, в частности бюст Мейера де Хаана, который он вырезал из дуба. Но она каждый раз отказывалась.
Томясь в вынужденном безделье, «отупевший» от морфия, уставая даже от писания писем и видя, как тают его деньги, уходящие на врачей и лекарства, Гоген признавался, что совершенно пал духом. Он поручил брату Шамайара, адвокату, защищать его интересы, когда дело о драке в Конкарно будет передано в уголовный суд Кемпера. Он решил предъявить гражданский иск, чтобы ему возместили материальный ущерб, а, кроме того, подать жалобу на Мари Куклу мировому судье в Понт-Авене.
Гоген принял еще и другое решение, гораздо более важное: вернуться в Океанию и на сей раз «навсегда». Он отрекался от былых надежд. Шуффенекеру, который прислал ему длинное, жалобное письмо — письмо уязвленного нытика, который дожил до сорока лет и не добившись того, к чему стремился, преисполнился разочарования и мизантропии, он написал в ответ:
«Цель, достигнутая мною, какой бы высокой она ни казалась… гораздо ниже той, о какой я мечтал, и я страдаю от этого, хотя и молчу. Мне не хватило времени и живописного образования: это отчасти и помешало мне осуществить мою мечту! Слава! Ничтожное слово, ничтожная награда! С тех пор как я узнал простую жизнь в Океании, я мечтаю об одном — жить вдали от людей, а стало быть, вдали от славы. Как только смогу, я зарою свой талант среди дикарей и никто обо мне больше не услышит. В глазах многих это будет преступлением. Пусть так! Преступление очень часто сродни добродетели. Жить просто, без суетности. Вот этого я добьюсь любой ценой…»
Гоген строил планы. В начале зимы он вернется в Париж, продаст «за любую цену все свое барахло» — целиком или частями. А в феврале уже сможет уложить чемоданы. Сеген и О’Коннор, которых он посвятил в свои намерения, поедут с ним на два-три года. А он не возвратится никогда. «Бегство, уединение» — для него единственно разумный выход. «Европейцы не дают мне передышки, добрые дикари меня поймут». Он надеялся, что в конце концов забудет обо всем. Он будет жить, любить, отдыхать, ходить в лес и там «вырезать на деревьях существа, созданные воображением». Так он и окончит свои дни — «свободный, безмятежный, избавленный от забот о завтрашнем дне и вечной борьбы с глупцами», в блаженстве нирваны. «И никакой живописи — разве что иногда ради развлечения. Мой дом будет весь украшен деревянной резьбой».
В первых числах августа Гоген начал подниматься и делать несколько шагов по комнате, опираясь на палку. С каждым днем он ходил все уверенней. А в конце месяца понемногу стал браться за кисть. Но этот конец месяца принес ему много огорчений.
21 августа дело Мари Анри первый раз слушалось у мирового судьи, который отложил его на неделю. А два дня спустя Гоген отправился на заседание уголовного суда в Кемпере. Собан явился туда вместе с другим моряком — Монфором, которому тоже было предъявлено обвинение в участии в драке. Но суд полностью оправдал Монфора, а потом, к удивлению и возмущению Гогена, который предъявил Собану иск о возмещении десяти тысяч франков убытка, присудил Собана, «хотя злодейский ущерб, причиненный им, был доказан», к «смехотворному», на взгляд Гогена, наказанию — недельному заключению и шестистам франков штрафа. Гоген был в ярости. «Его обязали уплатить мне шестьсот франков. А я должен четыреста семьдесят пять франков врачу, сто франков адвокату, плюс все расходы, которые влечет за собой болезнь в гостинице, — писал он Молару… — И несмотря на это, противная сторона подала апелляцию, чтобы дело рассматривалось в суде Ренна. Впрочем, для меня это гораздо выгодней. Надо будет, чтобы Леклерк повидал Долана и они дошли бы до Жеффруа, а тот поместил статью в „Журналь“ или в „Эко де Пари“ — резкую статью о правосудии в Кемпере, где было бы рассказано о моем деле. Говорят, судьи в Ренне очень прислушиваются к подобным статьям. Выходит, можно убить или покалечить ни в чем не повинного человека только потому, что он чужак в Конкарно, и то, что он заболел, мучился, потерял даром время, ничего не значит, потому что бандиты из Конкарно — местные избиратели, а мой обидчик друг республиканских властей».
Может быть, гнев ослеплял художника, внушая ему навязчивые идеи? Однако, выходивший в Кемпере еженедельник «Финистер» и в самом деле на другой день после драки, в номере от 29 мая, с возмущением писал о «грубом, беспричинном нападении», «о смехотворной, возмутительной» драке и о дикарях, которые были ее зачинщиками, а на другой день после суда, в номере от 25 августа, уже просто коротко упоминал о «какой-то довольно туманной сцене» на набережной Пенерофф. Дело в том, что «Финистер» принадлежал депутату парламента Луи Эмону, а лоцман Собан был «доверенным лицом и корреспондентом»[276] этого депутата в Конкарно. Собан, по-видимому, довольно скоро раздумал подавать апелляцию. А шестисот франков, которые Гогену должны были заплатить в возмещение убытков, художник так и не дождался. Предусмотрительный Собан продал свое судно[277].
28 августа в мэрии Понт-Авена художника ждало новое разочарование. По требованию адвоката Мари Анри, на том основании, что мировой суд не может рассматривать дела, где речь идет о «предметах», стоимость которых в точности не установлена, а стоимость «предметов», которые требовал художник, в первоначальном иске указана не была, мировой судья заявил о своей некомпетентности[278]. Гоген просил мэтра Шамайара возбудить дело в уголовном суде Кемпера.
В это время Гоген и Аннах разошлись — очевидно, по материальным соображениям. К 15 сентября мулатка вернулась в Париж, чтобы подыскать себе работу. Обезьянки с ней уже не было — маленькая Таоа, к которой привязался Гоген, умерла, съев ядовитый цветок.
«Я и в самом деле почти никому не пишу, и все на это жалуются, — писал Гоген Монфреду 20 сентября. — Это потому, что страдания, особенно по ночам, когда я совсем не сплю, окончательно лишили меня мужества». В ожидании лучших времен художник продолжал «искать прибежища» в таитянских воспоминаниях. Вооружившись иглой и стамеской, он вырезал на кусках самшита сцены из жизни маорийцев. Возможно, он предназначал эти гравюры для иллюстрации «Ноа Ноа».
Дело против Мари Куклы должно было слушаться в ноябре. После суда Гоген рассчитывал вернуться в Париж. Но художник дело проиграл. Мари Анри заявила, что ей предъявлено ложное обвинение, что, в частности, бюст де Хаана ей подарил сам де Хаан. Вдобавок она сослалась на статью уголовного кодекса, согласно которой мебель считается принадлежащей тому, кто ею владеет. 14 ноября суд в Кемпере на основании того, что истец совершил ошибку, не заручившись распиской в том, что он дал свои произведения на временное хранение и что в данном деле свидетельские показания не могут быть приняты во внимание, отказал Гогену в иске и приговорил его к уплате судебных издержек[279].
Художник немедленно выехал в Париж. На улице Верцингеторикса его ждала неприятная неожиданность. Воспользовавшись отсутствием Гогена, яванка Аннах распродала все, что ей казалось мало-мальски ценным в мастерской. От разграбления уцелели только картины. Как видно, мулатка разделяла мнение Сатра, сказавшего Гогену, когда тот в благодарность за все добро, которое Сатр сделал ему после драки в Конкарно, хотел подарить бретонцу свои картины: «На что мне твоя мазня!»
22 ноября Шарль Морис с несколькими друзьями устроил в кафе «Варьете» небольшой банкет в честь возвращения Гогена. На другой день в газете «Суар» Морис, описывая этот банкет, снова восторженно писал о замечательном художнике и возмущался тем, как несправедливо к нему продолжают относиться.
«У Поля Гогена есть основания жаловаться на своих соотечественников. Те из них, кто много лет назад удивлялись, что он избрал солнечное Таити местом своего прекрасного изгнания, где он мог спокойно работать, должны были бы понять, что причина его отъезда — в их несправедливом отношении к человеку, чьи произведения и имя должны быть причислены к нашим величайшим сокровищам. Но, впрочем, не будем преувеличивать… Даже самые дерзкие из его вчерашних хулителей уже не решаются не признавать его и как бы они ни тщились быть ироничными, заявляя, что не понимают этого „гения“, они все же вынуждены употреблять именно это слово, когда говорят об этом художнике».
Через несколько дней Гоген устроил в своей мастерской недельную — с 3 по 9 декабря — выставку своих гравюр и рисунков. Но эта выставка, как и банкет, несмотря на статьи Мориса и Жюльена Леклерка, не вызвала большого интереса. Правда, в 1894 году обстоятельства не слишком благоприятствовали искусству. Покушения анархистов, убийство в июне президента Республики Сади Карно и полицейские меры взбудоражили все умы — людям было не до живописи и не до художников. «Любители живописи так растерялись от всех событий, что не хотят и слышать об искусстве», — писал в июле Писсарро своему сыну Люсьену.