АНОНИМYС – Сокровища ханской ставки (страница 38)
Всю ночь он работал, подставляя в бессловесный гул разные слова, так или иначе связанные с образами фазана и лиса, но так ничего и не достиг. Была ли причиной тому его поэтическая бездарность или недостаточное знание русского языка, но стишок все время ускользал от него, по-лисьи махнув хвостом.
Совершенно обессиленный, он забылся тяжелым и мучительным сном уже на рассвете. Во сне к нему явился бородатый русский человек, которого сначала принял он за Григория Распутина. Однако тот оказался не Распутиным, а знаменитым химиком Менделеевым. Химик грозил Гельмуту пальцем и говорил почему-то с сильным эстонским акцентом:
– Эх ты, неудачник! Простого стихотворения вспомнить не можешь! А я между прочим, во сне открыл целую таблицу моего имени… Во сне, понимаешь, голова ты садовая, во сне!
– Не открывается мне, – грустно отвечал ему на это фон Шторн, – ни во сне, ни наяву.
– Потому что само ничего не сделается, – посмеивался Менделеев, – химичить надо, химичить…
Проснувшись, фон Шторн минут десять лежал в постели неподвижно, и все думал, что хотел ему сказать великий ученый. Конечно, было бы очень хорошо, если бы во сне подсознание само подкинуло ему стишок, вытащив его из самых дальних глубин. Но подсознание, увы, почему-то совершенно отказывалось ему помогать. С другой стороны, если память сама не отдает своих тайн, может быть, можно, по совету Менделеева, каким-то образом схимичить и принудить ее открыться, как некогда по слову «сезам» открывалась пещера Али-бабы, полная драгоценностей? Вот только что могло бы стать таким сезамом…
Фон Шторн поднялся с постели, умылся, включил радио, поставил чайник, намазал бутерброды. По радио восторженная тетушка рассказывала, как ей благодаря гипнозу удалось чрезвычайно быстро похудеть без диет и тренировок, в результате чего к ней вернулся муж, который до того ушел к девице более стройной, чем она.
Сам не зная почему, фон Шторн навострил уши. Тетушка все тарахтела, а он все слушал, недоумевая, зачем ему это: он ведь совершенно не собирался худеть – ни при помощи диет, ни при помощи упражнений, ни даже при помощи гипноза…
Стоп, вдруг сказал он сам себе. В мозгу его словно молния полыхнула. Вот оно, этот заветное слово, этот сезам, который откроет пещеры его памяти! Гипноз! Он поможет Гельмуту, он заставит мозгу вернуть ему то, что принадлежит ему по праву, а именно – загадочный стишок, способный привести его к разгадке…
– Вы платите сто долларов, чтобы вспомнить детское стихотворение? – седовласый импозантный доктор Бутман глядел на него с удивлением.
– Да, – нетерпеливо отвечал фон Шторн, – да, мне нужно вспомнить этот стишок. Я, видите ли, очень сентиментальный человек… Стишок этот сочинил мой отец, он недавно умер.
– Ах, вот оно, что – отец, – доктор кивнул понимающе. – Ну, что ж, давайте попробуем. Постарайтесь вспомнить в каком возрасте вы впервые услышали этот стишок, и обстоятельства, при которых это произошло. Я погружу вас в гипнотический сон и подсознание ваше само…
– Начинайте, доктор, – нетерпеливо прервал его фон Шторн, – время дорого!
Когда спустя пятнадцать минут он открыл глаза, голова его была пустой и звонкой, словно церковный колокол. Он лежал на специальной кушетке, доктор Бутман сидел рядом и внимательно глядел на него. Фон Шторн почувствовал, что по спине у него ползут мурашки, а ладони становятся мокрыми. Несколько секунд он лежал молча, тараща глаза в потолок, потом сел на кушетке. Сердце его провалилось сквозь грудную клетку куда-то в живот.
– Не вышло! – закричал он в отчаянии. – Я ничего не вспомнил! Ничего! Это значит, все пропало! Будьте вы все прокляты, несчастные докторишки, мерзкие шарлатаны, только на то и способные, что тянуть из людей деньги! Проклинаю вас, проклинаю…
Он вскочил и бросился вон из кабинета, однако странным образом запутался при выходе – и все толкал дверь, пытаясь выйти наружу, а она все не открывалось. Очевидно, проклятый доктор решил лишить его свободы! Ничего у него не выйдет, Гельмут фон Шторн ни для кого не станет легкой добычей!
– Откройте дверь! – закричал он, поворачиваясь к доктору. – Вы слышите меня – немедленно откройте дверь!
– Конечно, конечно, – сказал доктор, вставая со своего стула. – И кстати, может быть, вам будет интересно вот это…
И он, подойдя к Гельмуту, протянул ему листок из блокнота, исписанный неровным докторским почерком.
– Что это? – спросил фон Шторн с замиранием сердца. – Что это?
Однако он и сам знал, что это такое. С листа на него глядели знакомые строки, которые он так долго силился, но не мог вспомнить, строки, которые сам он надиктовал доктору, находясь в состоянии гипнотического транса…
Всю дорогу домой он твердил эти строчки и поражался, как мог он их забыть. Зайдя в дом, сел за стол, положил листок перед собой и снова впился в него взглядом. Нет сомнения, это тот самый стишок, о котором говорил отец.
Вот только что же это все должно значить? Полдня он вертел стихотворение и так, и эдак, но яснее оно не стало. Каким образом может оно указать на место, где спрятан золотой конь? Взгляни внутрь чего? Неужели речь идет о статуэтках? Об одной или обо всех? Что там может прятаться внутри? Вероятно, чтобы ответить на все эти вопросы, все-таки придется ехать в ГДР и прямо там, на месте, пытаться разобраться во всем этом зоосаде.
Однако вскоре стало ясно, что вытащить золотого коня будет совсем непросто. В середине шестидесятых получить визу в ГДР американцу оказалось почти невозможно. Гельмут перебирал разные фантастические варианты, от нелегального пересечения границы до попытки перейти в восточногерманское гражданство. Последний вариант оказался даже еще более фантастичным, чем первый: американцев, желающих стать гражданами ГДР практически не было (исключая, может быть, американского певца Дин Рида, да и это случилось уже в семидесятых). Разумеется, подобного чудака немецкая Штази[39] проверяла бы под микроскопом, не без оснований полагая, что он, скорее всего, американский шпион. Объяснять, что никакой он не шпион, а просто приехал забрать фамильное сокровище, когда-то вывезенное из России, Гельмут, будучи человеком здравым, разумеется, не мог.
Таким образом, планы по немедленному изъятию золотого коня пришлось временно отложить, и Гельмут фон Шторн занялся тем же, чем до этого занимался его отец: он стал ждать. В ожидании этом он женился на американской девушке из команды чирлидерш и даже произвел на свет сына, которого по традиции назвали немецким именем Отто. Несмотря на смешение тевтонской крови с американской, Отто вышел типичным немцем – белобрысым, носатым, худым, с водянистым взором прозрачно-голубых глаз. Однако, в отличие от отца, которого интересовали точные науки, Отто, видимо, пошел в деда – интересовался предметами гуманитарными, особенно же юриспруденцией.
Гельмут был этим доволен. Неизвестно, как там выйдет с золотым конем, но, если сын станет юристом, кусок хлеба ему обеспечен.
Тут надо заметить, что в начале семидесятых Гельмут едва не угодил в немецкую тюрьму. Все дело в том, что в 1972 году въезд в ГДР иностранцев несколько упростился. Правительства ГДР и ФРГ подписали Транзитное соглашение, согласно которому граждане ФРГ по транзитным визам могли ездить в Восточный Берлин. Узнав об этом, Гельмут оживился и попытался получить въездную визу. Неожиданно для самого себя он эту визу получил.
Правда, виза разрешала ему вместе с туристической группой следовать только по строго отведенному маршруту. Но он не обратил на это особого внимания и, когда пересек границу, немедленно от группы отделился и направился в родной Виртинген. Поскольку с юных лет у него сохранился саксонский выговор, особенного внимания он к себе не привлек и даже почти добрался до родного гнезда. Однако километров за пятьдесят до цели был все-таки перехвачен работниками Штази. Когда стало ясно, что мистер Шторн самовольно покинул транзитную магистраль, вежливые немецкие чекисты взялись за него всерьез. Если бы речь шла о другом человеке, его, скорее всего, просто выслали бы из страны с запретом посещать ее в ближайшие несколько лет. Однако, на свое несчастье, имея американский паспорт, Гельмут был урожденным немцем. Это вызвало двойные подозрения и трясли его весьма тщательно. Правда, никакой шпионской аппаратуры при нем не обнаружили и потому даже сделали вид, что поверили в историю про несчастного изгнанника, которого родители насильно увезли с родины в капиталистическую Америку.
В конце концов его все-таки отпустили, но въезд в страну с тех пор был ему категорически запрещен. Этот запрет оказался, пожалуй, самым тяжелым ударом для Гельмута со смерти отца.
Он вернулся в Америку и снова стал ждать. Пока он ждал, его сын Отто вырос и сделался студентом юридического факультета Пенсильванского университета. Гельмут решил не повторять ошибок отца и, когда сын достиг совершеннолетия, немедленно рассказал ему все, что знал, про золотого коня Батыя.