АНОНИМYС – Каирский дебют. Записки из синей тетради (страница 22)

– О, мадам! – с жаром воскликнула девушка. – Вы – мой идеал, я и мечтать не могла, чтобы вы, мадам…

От избытка чувств она запуталась в словах и не смогла закончить фразу.

– Зови меня просто – Гертруда, – прервала ее гостья.

Тут, однако, явился администратор и сказал, что раз барышня Виттиг чувствует себя сносно и не нуждается в докторе, они просят ее немедленно покинуть их гостиницу. Соседство с самоубийцами нервирует постояльцев, а это, в свою очередь, может дурно сказаться на репутации гостиницы.

Ханна заморгала глазами, готовая снова заплакать, но Гертруда решительно заявила, что мадемуазель Виттиг перебирается к ней в номер в качестве гостьи. На это администратор не посмел возражать и быстро испарился.

Собравшись на скорую руку, мадемуазель Виттиг переместилась в номер к Гертруде. Здесь танцовщица самолично обработала кремом шею барышни, пострадавшую от веревки. Затем они уселись на мягчайшем диване, и бедная Ханна Виттиг рассказала своей новой подруге все, что та хотела знать.

В частности, она рассказала о том, что с графом де Шайни познакомилась в госпитале – он лежал там после ранения, а она в качестве сестры милосердия ухаживала за ранеными офицерами. Ханна влюбилась в графа с первого взгляда, и он ответил ей взаимностью. Теперь они с ним помолвлены – и в этом, как ни странно, заключена значительная доля ее печали. Она любит графа, и он, наверное, должен бы любить ее – а иначе зачем ему было бы готовиться к свадьбе с ней?

Гертруда покачала головой. Мужчины устроены не так, как женщины – они часто женятся вовсе не по любви, а по каким-то другим причинам: из-за денег, тщеславия, просто чтобы прикрыть развратный образ жизни наличием законной супруги. Впрочем, женщины в этом смысле им не сильно уступают.

Пока мадемуазель Виттиг слушала эту патетическую речь, на глазах ее снова выступили слезы.

– И тем не менее, и ты, и я можем ошибаться, – заметив это, быстро прервала себя Гертруда. – Что именно тебя беспокоит в поведении жениха?

Ханну беспокоило, что граф – аристократ, в то время, как она – всего лишь мещанка, пусть и с хорошим приданым. Он вращается в высшем обществе, где много великосветских красавиц, с которыми такая простушка, как она, никак не может соперничать. Она боится, что, став женой графа, будет вечно сидеть дома одна, без всяких радостей и развлечений, а граф между тем будет вести привычный ему веселый образ жизни.

– Говорил ли он о своем уважении к тебе? – внезапно прервала ее Мата Хари.

Ханна заморгала глазами: а почему Гертруда спрашивает?

– Потому что это плохой знак, – отвечала та. – Если мужчина говорит своей избраннице об уважении, значит, он ее не любит. И более того, скорее всего, он ей не верен.

– Вы полагаете, жену нельзя уважать? – удивилась мадемуазель Виттиг.

Собеседница отвечала, что уважать жену, конечно, можно и должно. Вот только когда вместо слов любви муж говорит ей об уважении – дело плохо. Эти слова обычно используются мужчинами, чтобы выгородить себя хотя бы в собственных глазах: да, он жену не любит и ходит от нее налево, но он ее уважает.

– Вы знаете, есть одна женщина, о которой граф всегда говорит с восхищением, – как будто без всякой связи с предыдущими речами вдруг сказала Ханна. – Он говорит, что не знает ей равно по красоте и очарованию. Он говорит, что нет в целом свете мужчины, который может устоять перед ее красотой и искусством.

Мата Хари подняла брови.

– Это интересно. Если мы ее знаем, мы сможем понять, почему она вызывает такое восхищение и, может быть, ты сможешь занять в его глазах ее место. Кто эта женщина?

– Это вы, Гертруда, – просто отвечала Ханна.

Танцовщица не смогла сдержать лукавую улыбку.

– Вот как, – сказала она, смеясь. – Ну, эту женщину мы знаем неплохо, и, думаю, легко разберемся, что именно в ней нравится графу, и как нам быть дальше.

За окнами сгустилась темнота, на улице выл ветер, в окно барабанил проливной дождь, а в номере было тепло и уютно, и горел только ночник, и все это так располагало к откровенной беседе, что они проговорили до самого рассвета…

Когда мадемуазель Виттиг поделилась с женихом своими подозрениями относительно Маты Хари, тот подумал, что ослышался.

– Ты с ума сошла, милая, – сказал он с превеликим осуждением. – Этого просто не может быть. Чтобы такая женщина, звезда, этуаль, затмевающая всех себе подобных, танцовщица с европейской, а то и с мировой славой стала шпионить против Франции в пользу Германии?!

– Ну, шпионит же она против Германии в пользу Франции, – парировала Ханна.

– Но это нормально, в этом проявляется ее патриотизм, – развел руками граф.

– Какой еще патриотизм, она голландка! – хмыкнула мадемуазель Виттиг. – Но это, конечно, не главное. Главное в ней то, что она куртизанка. При этом продается она не только отдельным мужчинам, но и целым государствам.

– Ханна, это грубо, – поморщился де Шайни.

– Зато справедливо, – отрезала его невеста.

– Ты просто ревнуешь, – сказал граф несколько самодовольно.

Она пожала плечами. Ревнует? К кому? К публичной женщине, фиглярке, немолодой уже танцовщице, к тому же шпионке? Он, определенно, переутомился на службе, ему надо немного отдохнуть. Впрочем, своими разговорами он подсказал ей недурную идею. Ей надо срочно встретиться с капитаном Ладу.

Однако, прежде чем повидаться с Ладу, Ханна Виттиг встретилась еще с одним человеком. По виду это был совершенный мелкий чиновник – лысоватый, полноватый, с остреньким носом и в несуразных, криво сидящих очках.

Разговор проходил прямо на улице, точнее сказать, на бульваре Распай, благо погода с утра стояла сухая и безветренная. Они сидели на противоположных концах скамьи и перебрасывались фразами, почти не глядя друг на друга. Редкие прохожие, идущие по бульвару, казалось, даже не замечали их.

– Как дела у его превосходительства? – негромко спросила Ханна.

– Без изменений, – отвечал чиновник.

Барышня закусила губу и сидела так с минуту, ничего не говоря. Собеседник поглядел на нее вопросительно: неужели мадемуазель вызвала его только затем, чтобы осведомиться о здоровье его превосходительства?

– Нет, – отвечала та, – не только. Я, кажется, нашла способ нейтрализовать Аш–21.

Серенькие глазки чиновника блеснули за стеклами очков внезапным огнем.

– Прекрасно, – сказал он, – прекрасно.

– Ничего прекрасного, – сурово возразила мадемуазель Виттиг. – Если мы пойдем до конца, ее ждет виселица.

Собеседник развел ручками: на войне как на войне, не они решают судьбы человечества.

– Человечества – нет, но судьбы отдельных людей решаем именно мы… – хмуро проговорила Ханна.

Чиновник поглядел на нее с интересом: неужели ей так понравилась эта дама?

– Понравилась или нет – это неважно, – отвечала та. – Впрочем, вы не женщина, вам не понять.

С полминуты оба молчали, потом заговорил чиновник.

– Аш–21 – это чрезвычайно опасный для нас агент, – внушительно сказал он.

Ханна вскинулась: чем же она для них опасна? Она ведь шпионит против Франции, а не против них.

– Да, но она шпионит против Франции в пользу Германии, – возразил человек в очках. – При этом Франция – наш союзник, а Германия – наш противник. Обезвредив ее, мы обезопасим не Францию или Британию, а в первую очередь себя. И мы не можем расплываться в кисель, когда отечество наше изнемогает в этой чудовищной войне. К тому же у вашей протеже руки по локоть в крови. Вспомните хотя бы историю с немецкими подводными лодками, местонахождение которых она выдала французам. Обе субмарины были взорваны вместе с экипажами – разве это не подлость с ее стороны?

– Ладно, – перебила его мадемуазель Виттиг, вставая со скамейки, – хватит с нас разговоров, изопьем и эту чашу до дна.

– Ваше здоровье, – усмехнувшись, сказал ей в спину серый человек.

Она обернулась к нему, сверкнула синими очами, кажется, готова была произнести что-то решительное, непоправимое. Но справилась с собой и только тихо проговорила:

– Прав был его превосходительство: разведка – подлое дело.

– Контрразведка еще подлее, – пожал плечами ее визави.

Но она уже не слушала, уже уходила прочь по бульвару решительным шагом. Некоторое время он глядел ей вслед с непонятным выражением на лице, потом поднялся и пошел в противоположную сторону.

С самого утра Гертруда пребывала в каком-то смутном оцепенении. От капитана Ладу не поступало никаких указаний, деньги, полученные за прошлые поручения, подходили к концу. Если дело так пойдет дальше, ей придется съехать из гостиницы, а жаль – здесь было очень удобно.

Ее сейчас не развлекали даже визиты поклонников: со временем они становились все более короткими и скупыми. Скупыми становились и сами поклонники – если ранее ее засыпали деньгами и дорогими подарками, теперь дело ограничивалось цветами, которые вяли и сохли в своих корзинах.

Еще при начале карьеры знакомый дипломат, человек немолодой и умудренный жизнью, как-то сказал ей:

– Не верьте никому, не надейтесь на мужчин, ни, подавно, на женщин. В будущем, если придется делать выбор между любовью и деньгами, помните: лучшие друзья девушек – бриллианты. Перефразируя известную пословицу, скажу: не имей сто друзей, а имей сто камней – разумеется, драгоценных. Только они не изменят вам и будут сиять путеводной звездой на горизонте. В конце концов, в трудные времена их можно будет попросту заложить или продать, и за них дадут гораздо большую цену, чем за любого, самого лучшего друга.