АНОНИМYС – Хроники преисподней (страница 42)

– Я-то чувствую, – кивнул полковник. – А вот ты точно не чувствуешь. Ну, откуда тебе знать, что такое жить на улице ребенку в первые советские годы?

– Какая улица, Загорский же тебя в интернат определил! – вскинулся Алсуфьев.

– Интернат через год распустили, я снова на улице оказался. Впрочем, это дело прошлое. Не то плохо, что ты не появился, плохо, что я надеялся. А потом начались тридцатые годы и стало окончательно ясно, что надеяться не на что. Я понял, что единственный способ выжить в стране большевиков и чекистов – самому стать чекистом и большевиком. И вот перед тобой – полковник Комитета государственной безопасности Дмитрий Федорович Дерябкин.

Он шутовски раскланялся. Арсений поморщился: ну и фамилия, нельзя было другую взять? Да он и взял бы, вот только фамилию эту не он выбирал, а посторонние взрослые люди. А он, между нами говоря, не в обиде. С такой фамилией никто в человеке дворянина не заподозрит. И правда, когда он учился и на работу устраивался, ни одна собака в его пролетарском происхождении не усомнилась. Тем более, на улице он потерся, среди беспризорников и шпаны, усвоил соответствующие манеры. На заводе поработал, а потом уж и по комсомольскому набору в органы попал. Верой и правдой служил социалистической отчизне, за что имеет высокие чины, а также награды и поощрения. А как жил его добрый братец, в каком масле он как сыр катался за границей?

– Да ни в каком масле я не катался, – хмуро отвечал Арсений Федорович. – Плохо было, скудно и страшно…

Как выяснилось, после расставания с Загорским он некоторое время жил в Финляндии, на кусок хлеба зарабатывал физическим трудом, помогал фермерам по хозяйству. Но такая жизнь его не устраивала: быть финским фермером – незавидная участь для русского дворянина. Кроме того, он ведь понимал, что Сталин просто так не успокоится: рано или поздно, окрепнув, Советы попытаются вернуть себе Финляндию. Как говорится, одной рукой даем свободу, другой отбираем. Меньше всего хотел он оказаться на оккупированной советскими войсками территории. Кто же мог знать тогда, что маленькая Финляндия устоит против огромной советской России, что один Маннергейм стоит сотни их лапотных генералов?

Алсуфьев перебрался во Францию. Но там и без него хватало русских дворян, и все приличные места были уже заняты, а люди цеплялись за них зубами и когтями. Жить одними благотворительными обедами он не мог и не хотел. К тому же к власти в Германии пришел Гитлер и явственно назревала большая европейская война.

Арсений перебрался за океан, в США. Плавильный котел цивилизаций встретил его не особенно приветливо. Английский, в отличие от немецкого и французского, он почти не знал, выучить его как следует после сорока оказалось делом почти безнадежным. Вот и прозябал на разных простых работах – на автомойке, грузчиком, продавцом, вышибалой в ресторане. Пытался открыть свое столярное дело, но оно прогорело – местные оказались недоверчивы, и даже низкие цены их не привлекли. Вероятно, так бы он и кончил жизнь свою изгоем, однако знакомый русский рассказал про нью-йоркское отделение Народно-Трудового союза. По его словам, они искали агентов для заброски в СССР и борьбы с коммунистическим режимом.

То, что слышал Арсений об НТС раньше, не слишком его вдохновляло. Но, кажется, это был единственный способ снова попасть в Россию. Ему бы выправили новые документы, создали легенду и переправили на родину…

– А попасть в СССР тебе было очень нужно, не так ли? – ядовито спросил полковник.

– Да, в глубине души я все-таки надеялся найти тебя… – начал было брат, но Дерябкин остановил его, раздраженно махнув рукой.

– Не меня ты надеялся найти, а родительские драгоценности, – сказал он хмуро. Потом покосился на лейтенанта и добавил: – Род Алсуфьевых, видишь ли, старый и довольно состоятельный. Конечно, все, что можно, у нас реквизировали в революцию, но кое-что удалось припрятать. А именно – эти самые камни, за которыми мой дорогой брат и явился в СССР.

Он вытащил из кармана кожаный мешочек, распустил бечевку, которая его стягивала. Под фонарем чудесно засияли крупные камни, лейтенант не мог оторвать от них глаз.

– Но ты ведь тоже знал, где они лежат, – возразил Алсуфьев, не отводя жадного взора от драгоценностей.

Полковник лишь зло улыбнулся. Конечно, он знал. Но что именно он знал? Он знал, что наследство спрятано в могиле их отца, Федора Дмитриевича. Но он и представить не мог, что Арсений похоронит отца не под собственным именем, а под чужим! И сделал он это специально, чтобы младший брат не мог наложить на камни лапу.

– Вовсе нет, – запротестовал Алсуфьев, – ничего подобного я не имел в виду. Просто было неясно, когда я снова доберусь до могилы. Был риск, что ее разрушат, или подхоронят на это место кого-то еще. И тогда я устроил так, чтобы отца похоронили под именем красного командира, героя революции и Гражданской войны, кавалера ордена «Красное знамя». Расчет мой оказался верен. Прошло без малого сорок лет, а могила стоит нетронутой.

– Как же ты это провернул, дорогой братец? – в голосе полковника почудилось лейтенанту скрытое восхищение.

– Это стоило мне двух рубинов, которые я отдал директору кладбища…

Полковник спрятал мешочек с камнями в карман и снова посмотрел на Арсения. Все это замечательно, конечно, но почему тот ничего не сказал младшему брату? Алсуфьев удивился: как – почему? Это же очевидно. Митя был ребенком и мог кому-нибудь проболтаться об отцовском наследстве.

Дмитрий Федорович нахмурился, что-то вспоминая.

– Ты прав, – буркнул он, – я почти проболтался.

Арсений улыбнулся:

– Вот видишь. А кому?

– Загорскому. Хотел, чтобы он забрал меня с улицы. Улица – это не место для ребенка… Там очень страшно. Страшнее, чем в твоем лагере. В лагере какой-никакой закон, а на улице только право сильного.

Он помолчал, потом продолжил.

– Я пообещал Загорскому сказать, где брильянты, если он возьмет меня к себе.

– А он? – глаза Алсуфьева сверкнули.

– Он сказал, что брильянты еще пригодятся нам с тобой.

Арсений кивнул. Митьке очень повезло, что он встретил Загорского. Любой другой просто забрал бы камни и убил мальчишку. В лучшем случае – сбежал, оставив на произвол судьбы.

Дмитрий Федорович вздохнул. Когда он встретил Загорского, ему показалось, что он увидел отца.

– Неудивительно, – согласился Арсений, – он ведь был другом семьи. Он многим обязан отцу.

– Ну да, – сказал Дерябкин, – а теперь мы обязаны памяти Загорского… Ладно, ближе к делу.

Он положил руку на мешочек, вытащил из него крупный круглый бриллиант, взвесил на руке и спросил:

– Сколько вся эта музыка стоит?

Алсуфьев поколебался секунду, потом все-таки ответил с некоторой неохотой:

– Учитывая каратность и чистоту, я думаю, от полутора до двух миллионов. Долларов, разумеется.

Полковник покачал головой: два миллиона. Это гораздо больше, чем он может заработать за всю жизнь.

– Это больше, чем заработает весь ваш отдел, – засмеялся Алсуфьев.

Полковник согласился – пожалуй. Но это только там, на Западе. А здесь за такие брильянты выдадут не доллары, а лет пятнадцать строгого режима. А то и высшую меру дадут – Никита Сергеевич не любит финансовых махинаторов. А это не какая-то валютная спекуляция, это настоящие бриллианты.

Даже под желтым светом фонаря стало видно, как побледнел Арсений Федорович.

– Мить, ты что – серьезно? – спросил он упавшим голосом. – Ты это серьезно – насчет высшей меры?

Дерябкин как-то странно оскалился: а что, похоже, что он шутит? Сам Арсений ведь не шутил, когда бежал из России в Финляндию. Не шутил, и когда назад вернулся. Какое, кстати, задание, дали ему в НТС?

– Да какая разница, какое задание! – закричал Арсений неистово. Зубы его были оскалены, на щеках расцвели пунцовые пятна. – Да какое бы ни было, я его не выполнил! Не затем я сюда ехал, чтобы шпионить и диверсии устраивать. Я приехал свое взять, которое мне по праву принадлежит! А ты мне высшей мерой грозишь! Ну, давай, убей лучше сам, своими руками! Стреляй в брата, не стесняйся! Ненавижу тебя, волчонок! Был ты мне братом, а стал чекистом, таким же убийцей, как те, которые отца прикончили! Правильно я тебя тут бросил, мерзавца, надо было вообще тебя прибить! Ну, стреляй, что же ты ждешь?!

С этими словами он вскочил со скамейки и кинулся на брата, держа перед собой скованные наручниками руки. Лейтенант метнулся было следом – перехватить, но полковник его опередил. Коротко и сухо ударил кулаком Алсуфьева в грудь, тот повалился на скамейку, хрипя и захлебываясь.

Дерябкин подождал, пока тот успокоится, потом сказал чуть брезгливо:

– Вот что я тебе скажу, братец. Драгоценности эти – не твои, и не мои даже. Камни эти принадлежат советскому государству, и ему они будут переданы в целости и сохранности. А твоя судьба, уж извини, не от меня теперь зависит, а от народного суда…

Эпилог

Воронцов умолк, и сидел теперь в кресле, опустив голову и, по всей видимости, глубоко задумавшись. Волин терпеливо ждал – минуту, другую. Потом ему стало казаться, что старый контрразведчик попросту уснул, что нередко случается с немолодыми уже людьми.

– Сергей Сергеевич, – окликнул его старший следователь, – а что было дальше?

Генерал встрепенулся и посмотрел на него. В глазах его, желтых от старости, притаилась печаль.