АНОНИМYС – Хроники преисподней (страница 12)

Но оказалось, что у новой власти своих топтунов довольно. Причем все они – люди положительные, надежные, из рабочих и крестьян. А Куприн рылом не вышел, да и откуда было ему взять трудовое рыло, если сам он – родом из мещан.

Ну, ничего, отошел на время в тень, вернулся к делу отчич и дедич, стал, то есть, людей обшивать, строить им из пролетарской хлопчатобумажной материи брюки да пиджаки. Таким образом он надеялся продержаться до лучших времен – не могут же, в конце концов, люди ходить голыми, хоть бы даже они и три раза большевики!

Но, видно, революция не прошла для ангела-хранителя даром, подломились его крылышки, не мог уж он прикрывать Онисима Сергеевича всего, с ног до головы – то рука высунется, то нога, а то и вовсе такое место, что ни в сказке сказать, ни в приличном обществе продемонстрировать.

В результате мистических нестроений какой-то соседский пролетарий опознал в Куприне филера да и сдал в ГПУ. И сколько ни уговаривал Онисим Сергеевич господ чекистов, сколько ни объяснял, что ведь это он без всякой задней мысли, и раньше никто не ждал революции, а устраивался, как мог – никакие оправдания не подействовали. И послали его, как контрика или, правильнее сказать, каэра, прямым ходом на Соловки.

Здесь он, признаться, доходил[19] уже второй год и морально готов был в ближайшее время, может быть, и вовсе копыта отбросить, как вдруг очнулся его ангел-хранитель, встрепенулся да и заново осенил его защитным крылом. С новым этапом явился в Соловки человек, на которого теперь Онисим Сергеевич возлагал огромные надежды, а именно – его превосходительство действительный статский советник Нестор Васильевич Загорский.

– Какой еще Загорский, – с недоумением переспросил Громов, свешиваясь к Куприну с нар – какой Нестор Васильевич? Перепутал, видно, братец. Меня Василий Иванович зовут, фамилия Громов.

Да уж знаем мы, какой вы Громов, хотел было ответить Куприн, но тот ответить ему не дал: упреждающе зажал рот ладонью.

– Не здесь, не сейчас, – прошептал он. – Завтра поговорим.

Подъем был в шесть утра. Невыспавшиеся, голодные, так и не отдохнувшие толком, заключенные уныло сползали с нар. Кому хватало сил, шли умываться, кому не хватало – тоже шли: их пинками гнала охрана, приговаривая «нечего тут вшей разводить», хотя вшей на нарах уже было столько, что новые бы туда никак не влезли. Странно было, как рядом со вшами на нарах еще помещаются люди.

Больше всего насекомых гнездилось на шпане. Блатари щелчками сбивали с себя кровососов, норовили попасть в каэров и бытовых, говоря при этом что-то вроде «вша фраера любит» и «ударим вшой по контрреволюции и саботажу».

Даже Громов с большим неудовольствием снял с пиджака несколько этих отвратительных насекомых.

– Как же вы с ними боретесь? – спросил фармазон у Яшки-Цыгана.

– В пояс кланяемся да молимся – вот так и боремся, – пошутил Цыган, отстреливая очередную вошь с рукава прямо в морду какого-то новоприбывшего бытовика. Тот с негодованием потер лицо, но возмущаться не решился. – Вообще-то дезинфекция должна быть, но мы эту дезинфекцию только по большому ужасу видим – когда комиссия с материка приезжает.

Громов спросил, нельзя ли купить в лагере керосина или дегтярного мыла.

– За деньги нельзя, по блату – можно, – загадочно отвечал Яшка.

Собеседник заинтересовался: что за блат такой и с чем его едят? Яшка объяснил, что блат – это хорошие отношения с администрацией и с людьми, которые на нужных должностях сидят. Есть у тебя блат – получишь и то, чего нельзя. Нет блата – не дадут даже то, что обязаны дать.

– Понятно, гуаньси́[20], – загадочно заметил Громов.

– Как сказал? – удивился Яшка, но тот повторять не стал, а спросил, какая у Яшки на воле была воровская специальность.

Цыган с удовольствием отвечал, что он – специалист широкого профиля. По молодости лет брал все, что плохо лежит, даже и коней уводил, отчего и получил свою кличку. А в последние годы сколотил шайку форточников, где был мозговым и деловым центром.

– Масть не то, чтобы сильно уважаемая, но уважаемых на Соловках почти не держат, – объяснял Яшка. – Серьезные паханы здесь загибаться не хотят, подмазывают следователя или суд, и сидят на большой земле. А у нас тут так, мелочь; как в старину говорили: не урки, а оребýрки[21].

Громов покивал головой: это все прекрасно, одно непонятно – как быть со вшами?

– Вошь – не самое страшное, – отмахнулся Цыган. – Напьется крови и отвалится. Главное, чтоб не тифозная была: тогда кранты, а жмуриков братва не уважает. Сейчас потеплее станет, клюква пойдет, можно будет ей мазаться – вошь от клюквы когти рвет[22]. Тут еще одна беда имеется – гнус, комарье. Вот это зверь серьезный, дырки в живом человеке прогрызает.

И Яшка рассказал, что едва ли не самой страшной соловецкой пыткой считается, когда ставят «на комарика». Если, скажем, человек от работы отказывается или другим каким образом против начальства бунтует, так его раздевают догола, привязывают к дереву или столбу, и так оставляют – гнусу на съедение. Не все до утра доживают, особенно которые с больным сердцем. Зато дисциплина в ротах резко идет вверх…

Тут Яшка прервался, секунду молчал и вдруг цепко схватил за ухо заключенного в серой студенческой тужурке, который вился неподалеку.

– Ты чего тут поднюхиваешь, бес?

– Я… я к его благородию… – заюлил Куприн, а это был, разумеется, он.

– Оставь, – поморщился Громов, – пусть. Это мой человек.

Яшка кивнул понимающе.

– Шестерка? Тогда конечно, тогда другой коленкор. Пусть будет. Только держись подальше, смердит от тебя, как от козла.

И давши легкого пинка, отправил Онисима Сергеевича на подобающее, по его мнению, расстояние. Тот, оглядываясь на Громова, потрусил на улицу. Старый фармазон поднялся и пошел за ним.

Когда он вышел из собора, Куприн переминался саженях в пятнадцати. Зашли за угол, чтобы не мозолить глаза.

– Вы, милостивый государь, кажется, меня знаете, – негромко сказал Громов-Загорский, пока Куприн жался рядом с ним в своей дырявой тужурке – единственном, что у него было теплого. – Однако я вашей физиономии не припоминаю, как ни стараюсь.

– И не можете припомнить, – отвечал Куприн, несколько лебезя, – никак не можете. Потому что кто вы, и кто я? Вы – его превосходительство, действительный статский советник, с министрами и князьями на короткой ноге, а я простой агент Охранного отделения, где же вам меня помнить!

– Ах, вот оно, – кивнул Нестор Васильевич, – кое-что начинает проясняться. А я, видите ли, здесь под чужим именем и с вымышленной биографией.

– А уж я понял, – перебил его филер, – отличнейшим образом понял! И более того, позвольте выразить свое искреннее восхищение. Как вы тут всем уши-то лапшой залепили, а? Уж разрешите как коллега коллеге сказать – высокий класс, очень высокий.

Нестор Васильевич чуть заметно поморщился – видно было, что его эта встреча с «коллегой» совершенно не радует. Однако они оказались товарищами по несчастью и просто оттолкнуть человека было положительно невозможно…

– Никак невозможно, ваше превосходительство, – согласился филер. – И по человечеству нельзя и потому хотя бы, что я знаю, зачем вы тут явились.

Загорский посмотрел на Куприна крайне внимательно.

– Знаете? – переспросил Нестор Васильевич. – Откуда же вы можете знать?

– Да уж знаю, – закивал головой Онисим Сергеевич, потом оглянулся по сторонам и понизил голос. – Сведущие люди говорили, что вы с советской властью общий язык нашли. И даже кое-какие услуги ей оказываете…

Нестор Васильевич только плечами пожал: что за бред, какие услуги?

– Люди говорят, – не отставал Куприн, – а люди зря болтать не станут. Я как понимаю ваше появление тут? Я так понимаю, что, сговорившись с большевиками, вы решили внедриться в самое логово бандитизма и контрреволюции – то есть на Соловки. Чтобы, так сказать, вскрыть гнойник в самом сердце. И не побоялись, что узнают, смелый вы человек. Потому что если урки вас узнают, так живого места от вас не оставят, и никакие ваши китайские штучки не помогут.

Нестор Васильевич молча смотрел на хитрого идиота, стоявшего перед ним, и сердце его жгло раскаленным железом. Какие только глупости не лезут в человеческую голову! Однако, если филер проболтается, если он случайно выдаст свою дурацкую версию, тогда, действительно, лагерная судьба Загорского может оказаться короткой и незавидной…

– Никуда я не проник, – сказал он с легким раздражением. – Просто так сложились обстоятельства.

– Само собой, обстоятельства, само собой! – радостно закивал филер. – Это уж как водится. Обстоятельства – они всегда складываются, а сам-то человек тут и вовсе не при чем.

Несколько секунд Нестор Васильевич стоял молча, что-то прикидывая. Потом снова взглянул на собеседника.

– Ладно, – сказал он, – чего вы хотите?

Люди добрые, а чего это такого мог хотеть Онисим Сергеевич? Ничего такого он хотеть не мог! Другое дело, он ведь понимал, что Загорский не останется в этой каторжной дыре до конца жизни, он наверняка сбежит. Вы скажете, что с Соловков сбежать нельзя, не было еще таких случаев, а тех, кто все-таки пытался, тех все равно ловили и ставили к стенке, чтобы другим неповадно было. Но то ведь другие, а не Загорский!

Таким образом, господа хорошие, что мы имеем в сухом остатке? В сухом остатке мы имеем действительного статского советника, который зачем-то явился, как Иисус Христос, в адскую яму Соловецкого лагеря особого назначения. Зачем он явился, и что за дело тут его держит, это Куприну неизвестно и, между нами говоря, не сильно интересно. Но он, Куприн, очень хотел бы, чтобы Нестор Васильевич успешно обустроил тут все свои дела, какие бы они ни были. И когда он эти дела наконец закончит и направится восвояси, пусть возьмет с собой на волю и его, недостойного Онисима Сергеевича. А пока они тут оба в лагере, хорошо было бы, чтобы Загорский помогал бы Куприну, защищал его и подкармливал, или, как говорит шпана на своем языке, чтобы грел. И за это он, Куприн, обязуется держать язык за зубами и оказывать Нестору Васильевичу содействие в его тайной, но многотрудной миссии.