АНОНИМYС – Дело двух Феликсов (страница 2)

Волин поморщился от боли и почел за лучшее больше не шутить. К ним подошел метрдотель, отдаленно похожий на пингвина: черный фрак, белая сорочка, тугие щеки и маленькие печальные глазки.

— Мадемуазель Белью, — сказал пингвин, кланяясь.

— И мой спутник, — добавила она.

Метрдотель посмотрел на Волина, как на пустое место, и снова обратился к Ирине.

— У вас заказано?

— Я хочу встретиться с Николаем.

Пингвин заколебался: Николай Николаевич, кажется, занят, и он не уполномочен…

— Пойди и доложи, — прервала его Ирэн. — И чтоб без этих ваших русских завтра и потом. Скажи: встретиться со мной прямо сейчас — в его интересах.

Метрдотель поклонился и исчез. Волин продолжал с любопытством озирать зал, освещенный интимным красноватым светом.

— Может, пока то да се, выпьем шампанского? — спросил он у Ирэн.

Та лишь насмешливо ухмыльнулась: здешнее шампанское выйдет ему в целую зарплату. А он думал, что ее тут угощают бесплатно. Если бы ее тут угощали бесплатно, у нее уже давно был бы домик на Лазурном берегу, а сама она сидела в самой крепкой французской тюрьме. Нет, ее знакомства с русскими бандитами так далеко не заходят. Она сама по себе, а шампанское можно и в супермаркете купить.

— Понимаю, честь ажана, — хмыкнув, сказал Волин.

Как из-под земли снова выскочил метрдотель. Казалось, держался он теперь в два раза предупредительнее, чем раньше. С легкими, исполненными достоинства поклонами он повел Волина и его барышню на второй этаж.

— Ты хорошо стреляешь? — спросила она его шепотом.

— Да, но только при наличии пистолета, — отвечал он так же тихо.

Кажется, провожатый все-таки услышал их, потому что чуть заметно улыбнулся.

Ирэн и Волина ввели в зал еще более просторный, и освещенный еще меньше, чем нижний, так что углы его терялись в загадочной полутьме, и в них при желании вполне могла спрятаться парочка-другая домовых. Однако Ирэн, обладавшая кошачьим зрением, сразу разглядела, что кто-то сидит в дальнем конце зала на огромном кожаном диване. И немедленно двинулась туда, опередив метрдотеля.

Тот печально посмотрел на Ореста и горестно развел руками, как бы говоря: вот такой нынче пошел клиент, лишает профессионалов работы. Если так дальше пойдет, посетители скоро сами себе начнут бифштексы жарить. Волин в ответ возвел очи к потолку, как бы желая сказать: очень вас понимаю и совершенно с вами согласен. После чего тоже направился к дальнему дивану.

Диван был круглый и как бы обтекал собой небольшой обеденный стол. Сидя на таком диване, можно было отлично видеть собеседников перед собой и даже по бокам. Единственное, чего нельзя было видеть, так это кто встал за твоей спиной и хочет без лишних экивоков тебя прикончить. Это слегка нервировало Волина, поэтому он сел несколько боком — так, чтобы видеть, что происходит за спиной у Иришки, а она чтобы контролировала его тыл. Конечно, толку от этого было мало, да и не ждал он, что их начнут расстреливать прямо во время разговора — но все же, все же.

Николай Николаевич Серегин оказался импозантным мужчиной лет пятидесяти, одетым в настолько дорогой серый костюм, что тот казался уже почти дешевым. Внимательные серые, в цвет пиджака, глаза, крупный рот, жесткие складки на лице, выдающие бывшего единоборца — все это показывало, что человек перед ними очень серьезный.

Серегин кивнул Волину и попытался поцеловать руку Иришке, но не на таковскую напал. Та выдернула руку и заявила, что уже сто раз говорила: она не терпит домогательств.

— Это не домогательства, а обычная старомодная учтивость, — укоризненно сказал Николай Николаевич.

— Знаю я вашу учтивость — до первой кровати, — отвечала мадемуазель Белью.

Серегин поднял руки, как бы говоря: сдаюсь, и поглядел на Волина.

— Интересное имя — Орест, — заметил он. — Вы ведь, кажется, тоже полицейский, только из России?

Волин удивился: это что, так заметно?

— Мне заметно, — отвечал Николай Николаевич, улыбаясь. — Много я вашего брата мента перевидал когда-то. Но, впрочем, мы отвлеклись. Итак, какое у нас дело?

Ирэн в двух словах пересказала ему историю коллекционера Завадского.

— И ты думаешь, что это я его убил? — удивился Серегин.

— А кто еще? У вас, русских, такая же этническая преступность, как у итальянцев и китайцев. Как это у вас там говорится: своих не бросаем, чужих не убиваем?

Николай Николаевич только головой покачал на это. Странно, что мадемуазель до сих пор не уволили из полиции — за расизм и отсутствие толерантности.

— Поверь, милая, — сказал он задушевно, — русские — такие же люди, как и все остальные. И если какой-то русский погиб, это вовсе не значит, что убил его тоже русский. И тем более это не значит, что убил его я. Мне приятно, что ты так высоко меня ценишь, но я не Господь Бог и не могу убивать всех налево и направо.

Иришка с ним не согласилась: это не аргумент.

— Хорошо, — кивнул Серегин. — На сколько там обворовали этого вашего покойника?

Иришка заколебалась. Точно сказать трудно. Может, миллион, может, больше.

— Миллион, — задумчиво повторил Серегин. — Это как раз та сумма, которую я зарабатываю за день. Вот и скажи, стал бы я марать руки и рисковать всем ради какого-то миллиона?

— Жадность города берет, — отвечала Иришка.

— Не тот случай, — вздохнул Серегин.

Некоторое время они препирались, причем выглядело это, как разговор давно и хорошо знакомых людей, которых объединяют отношения любви-ненависти. Наконец Николай Николаевич не выдержал.

— Хорошо, — сказал он, хмурясь, — твоя взяла. Я попробую навести справки. И если к этому причастен кто-то из наших, непременно сообщу.

— Слово бандита? — строго спросила Иришка.

Серегин поморщился: ну, какой он бандит, но все-таки кивнул — слово.

Она поднялась, встал со своего места и Волин.

— Если позволишь, на два слова твоего кавалера, — сказал Николай Николаевич.

Иришка глянула на Серегина, потом на Волина, как бы сопоставляя весовые категории, затем кивнула Оресту: жду тебя внизу. И, не попрощавшись, пошла прочь. Николай Николаевич проводил ее взглядом, вздохнул:

— Дикая кошка… Но красота, ум, характер! Такую надо очень беречь.

— Я вижу, вы к ней неровно дышите, — сказал Волин.

Серегин нахмурился: у него к Ирине исключительно отеческие чувства.

— Серьезно? Ну, тогда у меня тоже, — кивнул Волин.

Николай Николаевич неожиданно развеселился.

— Вы остроумный человек, — сказал он, — и хороший к тому же. Вы мне нравитесь.

Орест Витальевич поднял брови, а какой господину Серегину интерес в хороших людях? С хорошим каши не сваришь: ни украсть, ни убить толком он не способен.

— Скажу странную вещь: все хотят, чтобы их окружали хорошие люди, — неожиданно серьезно отвечал Серегин. — Никто не хочет сына-бандита или жену-мошенницу. Правда, с хорошими нельзя делать тот бизнес, которым занимаюсь я, но жить всегда лучше с хорошими людьми. У меня, знаете, сын…

— Тоже бизнесмен?

Нет, сын Серегина не был бизнесменом. Он был скрипачом в маленьком безымянном оркестре. Конечно, отец мог бы купить ему «Виртуозов Москвы», но он не хочет. Он ездит на работу на велосипеде, хотя мог бы на «бугатти» рассекать в сопровождении полицейского эскорта. И знаете, именно такой сын — простой, добрый и честный мальчик — греет Серегину душу.

— Больше того скажу: ради него я теперь не прибегаю к насилию, — заключил Николай Николаевич. — Мне неприятно, если он будет думать, что отец у него — негодяй.

— А раньше прибегали? — полюбопытствовал Орест.

Серегин развел руками.

— Куда деваться: лихие девяностые, мы все оттуда…

Когда Волин спустился на первый этаж, Ирэн посмотрела на него внимательно: что, очаровывал его старый бандит? Небось, про сына-скрипача рассказывал?

— Было дело, — кивнул Орест.

— Не верь, все вранье.

— Что, нет сына? — удивился Волин. — Или, он, может, не скрипач никакой?

Оказалось, что сын-скрипач все-таки есть и вообще, все, что говорил Серегин, правда. Но при этом, как ни удивительно, все было враньем. Просто есть такие люди, которые любую правду превращают во вранье.

— Если Серегин скажет, что дважды два — четыре, или что Земля вращается вокруг Солнца, не верь, — толковала Ирэн.