АНОНИМYС – Дело двух Феликсов (страница 14)

— Нет, Хаммер тут ни при чем, — говорил Ганцзалин, поспешая за Загорским. — Не его специализация. Он человек простой, американец, бизнесмен. Золото, бриллианты, вся эта дребедень — вот его любовь. А картины, скульптуры — это для Старого света.

— Мне кажется, ты недооцениваешь амбиции нашего американского друга, — покачал головой Нестор Васильевич. — Полагаю, что от Хаммера можно ждать чего угодно. Так или иначе, пощупать его было полезно.

Они шли по Ленинграду широким гренадерским шагом, овеваемые свежим ветром с залива, в руках у Ганцзалина был серый тубус. Здесь, на набережной лейтенанта Шмидта, (бывшая Николая Первого) почти всегда было прохладно и даже зябко, исключая, может быть, несколько дней в году, когда северное солнце неведомой природной прихотью начинало немилосердно печь головы и спины ни в чем не повинным советским гражданам.

— Куда идем? — полюбопытствовал Ганцзалин.

— В Ленинградский высший художественно-технический институт, бывший ВХУТЕИН, бывший ВХУТЕМАС, бывшая Императорская академия художеств, — отвечал Нестор Васильевич. — Там Светлана работала натурщицей, оттуда мы и начнем наше расследование.

— Почем вы знаете, что она там работала натурщицей? — удивился Ганцзалин.

Загорский отвечал, что догадаться проще простого. Светлана жила в Ленинграде. Это ведь она позировала для картины с нимфой, которую сама им прислала. Однако рука живописца не очень уверенная, очевидно, это еще не профессиональный художник, видимо, студент. Отсюда и следует его предположение. Впрочем, если он ошибается, им об этом скажут.

С этими словами Нестор Васильевич вошел в помпезное длинное здание, выстроенное в классицистическом стиле — создание господ Кокоринова и Жана-Батиста Валлена-Деламота. Здесь Загорский, не мешкая, прямиком двинулся в кабинет ректора.

— Ректором тут — некий Эдуард Э́ссен, — заметил Нестор Васильевич, — Весьма примечательная фигура: не художник, не ваятель и не зодчий, а старый большевик.

Ганцзалин удивился: что за профессия такая — старый большевик? Нестор Васильевич отвечал, что профессия эта в советской России весьма хлебная, и обладателей ее назначают на самые неожиданные должности. Тот же Эссен, перед тем, как стать ректором художественного института, был главой Института народного хозяйства, а еще до того — политработником в Красной Армии. Впрочем, для них с Ганцзалином это даже лучше: можно будет говорить без всяких экивоков.

— Какая связь между политработой, народным хозяйством и изящными искусствами? — помощник глядел на хозяина весьма скептически.

— Ты ее не видишь, — кивнул Нестор Васильевич, — именно поэтому ты еще не стал председателем Совнаркома. В СССР политика — отец и мать всего сущего. Если у тебя правильное политическое прошлое, перед тобой открыты все двери.

И, как бы иллюстрируя свое высказывание, он решительно толкнул дверь в приемную. Секретарша хотела было его не пустить, но Нестор Васильевич властно заявил: «назначено!», а Ганцзалин за его спиной скроил такую рожу, что даже бывалая церберша отпрянула в ужасе.

Эссен, человек с дымчатой бородкой и мечтательным взглядом старого бомбиста, принял их чрезвычайно приветливо.

— Рад видеть, товарищи, — сказал он, крепко пожимая руки Загорскому и его помощнику. — Мне звонил товарищ Бокий. Новость ужасная, конечно; постараюсь сделать все, что в моих силах.

Из дальнейшего разговора выяснилось, что Лисицкая позировала в двух мастерских — у художников и скульпторов. Если надо, можно устроить разговор с профессорами. Загорский, однако, отвечал, что это совершенно не нужно, профессора обычно слепы, как кроты, и ничем, кроме своего предмета, не интересуются. Другое дело — студенты.

— Пожалуйста, — с готовностью отвечал Эссен. — Через двадцать минут у них закончатся занятия, так что можно будет собрать всех вместе и поговорить.

Но Нестор Васильевич неожиданно воспротивился этому плану.

— Не нужно никакой помпы, — заявил он. — Пусть занимаются спокойно, я просто незаметно зайду и погляжу, что там да как.

— И этого будет достаточно? — изумился ректор.

— Может быть, — коротко отвечал Нестор Васильевич.

Эссен сам отвел его сначала к скульпторам, потом к художникам. Скульпторы не вызвали у Загорского никакого интереса, а вот к художникам он присмотрелся более внимательно. Спустя пару минут кивнул Ганцзалину на взъерошенного светловолосого парня: «вот наш клиент!», после чего оба решительно вышли из аудитории.

— Почему он? — спросил Ганцзалин.

— Все в институте уже знают, что Лисицкая умерла, — отвечал хозяин. — Однако красные глаза только у него одного. Красные глаза возникают либо от недосыпа, либо от слез. Я склоняюсь ко второму варианту. Он плакал. Может быть, именно оттого, что Светлана погибла, а он дышал к ней неровно. Уверяю тебя, влюбленный знает о своем предмете даже больше, чем сам предмет знает о себе. Если с кем и говорить, то именно с ним.

Светловолосый оказался студентом второго курса Сергеем Леграном. На перемене Загорский отвел его в сторону и представился дядей покойной Лисицкой. Губы у молодого человека задрожали, глаза наполнились слезами. Нестор Васильевич выдержал деликатную паузу, чтобы Легран успокоился, потом заявил, что хотел бы с ним побеседовать.

— О чем? — безнадежно спросил студент.

— Видите ли, — медленно проговорил Загорский, — моя племянница писала мне о вас.

— Обо мне? — голубые глаза студента распахнулись так широко, что небесная синева, казалось, того и гляди выльется из них.

Нестор Васильевич кивнул: именно о нем. Светлана Александровна выделяла его среди всех студентов как наиболее талантливого и чувствительного.

— Чувствительного, — горько хмыкнул Сергей. — Сейчас чувствительность не в чести…

И тут же испуганно осекся.

— А, — заметил Загорский, — я вижу, в институтах нынче занимаются не только дети победившего класса. Вы из бывших?

— Да из каких там бывших, — студент перешел на шепот, — смешно сказать. Не князь, не граф, не купец даже — просто попович.

— Любопытно, — сказал Нестор Васильевич. — У вас редкая для поповича фамилия.

Студент отвечал, что происходит его род от наполеоновского офицера, в войну двенадцатого года попавшего в плен да так и оставшегося в России. Ну, а уж в попы его потомки переквалифицировались самостоятельно. Кто же знал, что придет революция и лучше будет считаться не священником, а пролетарием.

— Ну, если судить по вам, религия перестала быть опиумом для народа, и попы теперь тоже трудящееся сословие, — заметил Загорский.

Студент поглядел на него с кривой ухмылкой: уважаемый Нестор Васильевич, вероятно, шутит? Загорский согласился: он шутит. Легко догадаться, что господин Легран просто скрыл свое происхождение, выдав себя за сына какого-нибудь служащего. Студент при этих словах сделался совсем белым.

— Умоляю, — прошептал он, — умоляю, не выдавайте. Меня просто выгонят из училища и никуда больше не примут. Это волчий билет на всю оставшуюся жизнь.

Загорский кивнул. Он дает слово ничего не говорить, но, поскольку время неуклонно движется к обеду, он и его друг Ганцзалин приглашают господина… пардон, товарища Леграна добраться до ближайшего кафе.

— Но у меня еще занятие, — слабо возражал студент.

— Прогуляете, — безапелляционно заявил Загорский, и вопрос был решен.

Некоторое время у них ушло на то, чтобы найти достаточно тихое, чистое и уединенное кафе, в котором они и расположились на обед.

— Что будете есть? — спросил Нестор Васильевич.

Легран пробормотал, что он несколько стеснен в средствах.

— Если позволите, мы вас угощаем, — успокоил его Нестор Васильевич.

— Угощаем? — сварливо переспросил Ганцзалин. — А если он закажет омаров и лангустов?

Загорский отвечал, что в этом кафе нет ни омаров, ни лангустов, но он прав — финансовые вопросы всегда нуждаются в уточнении. Таким образом, всю компанию сегодня кормит Ганцзалин.

Под свирепым взглядом китайца молодой человек заказал себе чай и блинчики с малиной, Загорский и Ганцзалин, недавно обедавшие, обошлись черным кофе. Надо сказать, что китаец очень долго не признавал достоинств благородного напитка, не без оснований полагая, что оно и в подметки не годится самому простому пуэру[20]. Однако в последние лет десять он все-таки распробовал кофе, тем более, что в годы Гражданской войны хороший китайский чай достать было трудно, и стоил он подчас целое состояние.

— Скажите, а ваш друг — он тоже дядя Светланы Александровны? — невинно спросил молодой человек, доедая последний кусок блинчика. Загорский и Ганцзалин обменялись веселыми взглядами.

— Скорее дедушка, — отвечал Загорский. — Приемный.

— Я почему-то так и подумал, — кивнул студент. Потом чинно вытер салфеткой рот и руки и вздохнув, сказал: — Я к вашим услугам.

Нестор Васильевич улыбнулся и кивнул Ганцзалину. Тот потянулся рукой к серому тубусу, который стоял рядом с их столиком, открыл его, вытащил тщательно свернутый холст. Легран следил за его манипуляциями чрезвычайно внимательно, зрачки его расширились.

— Светлана прислала мне портрет, который вы с нее писали, — сказал Загорский. — Собственно, это не совсем портрет, она позировала в образе нимфы. Но тут интересно не это… Интересно тут то, что одна картина написана поверх другой.

Ганцзалин начал было уже разворачивать холст, но Легран схватил его за руку и прижал к столу с неожиданной силой. Он побледнел, глаза его со страхом уперлись в холст, соломенные волосы, и без того встрепанные, казалось, встали дыбом.