АНОНИМYС – Дело Черных дервишей (страница 39)

Помощник задумался на секунду, потом посмотрел на хозяина с некоторым подозрением. То есть как это – отправились за Нуруддин сами? У них что, есть расследовательские навыки? Или, может, они знают, куда поехала Нуруддин со своими башибузуками?

Они, разумеется, знают, куда – в сторону Алайской долины, отвечал Нестор Васильевич. Вот только не знают, каким именно путем. А вообще же вопрос Ганцзалин задал очень толковый. Почему, сначала прибегнув к их помощи, Хидр и Джамиля теперь неожиданно от нее отказываются? Может быть, они думали, что красные убьют Загорского и решили не ждать попусту? Так или иначе, все это выглядит довольно странно. В любом случае, сидеть на месте не приходится, пора отправляться в путь.

Сказано – сделано. И они ничтóже сумня́шеся двинулись по горной тропинке вверх. Тропинка была не очень крутой, ярко светило солнце, ветер навевал прохладу, день был замечательный. Единственное, о чем жалел Ганцзалин, что путь они продолжали пешком: лошадей, само собой, пришлось оставить внизу, поскольку с места побоища они уползали по-змеиному.

– Не беспокойся о том, на что не можешь повлиять, – беспечно говорил Нестор Васильевич. – Лошади нам пока все равно не помощники. Мы оказались между Сциллой и Харибдой. По правую руку от нас – красный эскадрон, который после блистательно проведенных мной переговоров считает твоего покорного слугу главным туркестанским басмачом. За хребтом рыщут другие красноармейцы, которые хотят отомстить за своих собратьев, подло убитых Нуруддин и ее башибузуками. Нам же рекомендуется не попадать в руки ни к тем, ни к другим, иначе судьба наша будет такой печальной, что посмертное бардó, в котором я побывал, со всеми его демонами и ракшасами покажется нам увеселительной прогулкой.

Ганцзалин кивнул: он слышал, что большевики пытать умеют ничуть не хуже, чем средневековые китайские палачи. Загорский ему на это отвечал, что пытать умеют почти все – надо только, чтобы умение это было извлечено на свет божий. А лучшего проявителя человеческих недостатков, чем война, еще никто не придумал. Люди ослеплены страхом, болью, горем – и из них часто лезет все самое худшее, в том числе и готовность пытать ближнего своего.

Ганцзалин слушал все это молча и с видом весьма мрачным.

– О чем ты задумался, друг мой? – спросил его Нестор Васильевич.

Ганцзалин отвечал с неохотой и несколько путанно. Из его слов можно было понять примерно следующее. Вот они с хозяином практически всю свою жизнь борются со злом. Однако, сколько они ни бьются, зла, очевидно, меньше не становится. Так в чем же, в конце концов, смысл их борьбы? И возможно ли вообще истребить зло на земле?

Выслушав его, хозяин невесело улыбнулся.

– Это вопрос философский, хотя ответ на него давался уже неоднократно, – сказал он. – Проще всего ответить на него так. Мы всякий раз перед едой моем руки, чтобы очистить их от разных болезнетворных микроорганизмов. Однако, сколько бы мы ни мылись, микроорганизмы возникают снова и снова. Так какой смысл раз за разом мылить ладони, если источник болезни нельзя уничтожить окончательно? Ответ простой – мы моем руки не для того, чтобы убить все микробы и бактерии, а чтобы не отравиться. Внутри нас есть свои микроорганизмы-защитники, и когда в нас попадают микробы, наши защитники их атакуют. Но если врагов слишком много, защитники не справляются, человек заболевает и может даже погибнуть. Так вот, руки мы моем именно для того, чтобы быть сравнительно здоровыми и не умереть. Так же и с преступностью. Возможно, когда-нибудь человечество искоренит это зло, но вряд ли это случится в ближайшие тысячу лет. Если не бороться со злодеями, они будут чувствовать себя вольготно, перестанут чего бы то ни было бояться и принесут гораздо больше зла, чем сейчас, когда с ними борются. Может быть, в обществе настанет хаос, и оно перестанет существовать, вернувшись к первобытным своим основам, где главным аргументом была сила, а не добро или закон. Мы боремся со злом, не надеясь его победить, боремся для того, чтобы можно было жить жизнью более или менее человеческой. Вот почему так опасна коррупция и вообще терпимость к преступности. Там, где мы делаем один шаг назад перед злом и хаосом, рано или поздно придется отступить на гораздо большее расстояние. Обыватели этого, может быть, и не понимают, и склонны разбойников представлять робин гудами, которые якобы борются со злом. Однако эту опасность должны понимать мы. Понимать и не прекращать своих усилий.

Однако Ганцзалин уже думал о другом, и мрачное выражение на его лице сменилось озабоченным.

– Не отстать бы нам от суфиев, – сказал он.

Загорский кивнул: замечание здравое, конечно. Однако теперь их задача немного другая. Они не должны догонять суфиев – суфиев надо опередить. Иными словами, надо оказаться рядом с Нуруддин быстрее, чем Джамиля и почтенный Хидр. А для этого им придется сделать неожиданный шаг – отправиться в пасть к тигру.

– То есть? – не понял Ганцзалин.

– То есть вернуться в долину, из которой мы бежали. Нам нужно обнаружить следы Нуруддин и ее головорезов. И нужно раздобыть лошадей.

Китаец не стал спорить с хозяином, не стал говорить, что план самоубийственный, потому что нельзя себя обнаруживать. Он просто кивнул и двинулся вперед. Он знал, что его, Ганцзалина, бог удачи обходит стороной, а вот хозяину везет, и тем, что они до сих пор живы, хотя десятки раз жизнь их висела на волоске, они обязаны только везению своего патрона. Следовательно, если хозяин сказал, что им нужно идти в пасть тигра, значит, так тому и быть. Помощник Нестора Васильевича много раз критиковал хозяина и частенько бывал им недоволен, но в главных вещах – как жить и как умереть – он целиком полагался на господина. Впрочем, рванувшись вперед, он тут же и остановился.

– Но как же мы спустимся вниз? – спросил он. – Неужели вы хотите возвратиться назад?

Загорский отвечал, что возвращаться им ни в коем случае нельзя. Тогда что же делать? Здесь только одна тропинка, и она ведет вверх.

– В таком случае, – отвечал Загорский, – придется протоптать еще одну.

Они стали осторожно спускаться извилистыми путями, выбирая наиболее безопасную пологую траекторию, которая, с одной стороны, вела их вниз, с другой, должна была увести достаточно далеко от того места, где они встретились с красными конниками.

Загорский объяснил помощнику, что к человеческому жилью они выйдут не раньше, чем спустится ночь, в противном случае о них тут же узнают за десять верст вокруг.

В долину они спустились, когда солнце еще только садилось.

– Подождем, – сказал Загорский, – полюбуемся закатом.

Однако особенно долго любоваться закатом им не пришлось: темнело в горах очень быстро. Вот красная полоска вечерней зари еще освещает долину и стоящий внизу аул, а вот уже тьма свалилась с гор, и не видно ничего, хоть глаз выколи, и двигаться даже по дороге надо на ощупь. Когда они подходили к аулу, стало легче: кое-где в окнах виден был теплый неяркий свет.

Нестор Васильевич сказал, что свечи вечером в сельской местности – это уже новое явление, связанное, вероятно, с советской властью. Раньше крестьянин вставал до зари, за день успевал сделать все дела и ложился еще до захода солнца. Исключение составляло местное духовенство или редкие грамотеи. Сейчас же советская власть устраивает в горах школы, дети занимаются там днем, затем помогают родным по хозяйству, по вечерам делают домашнюю работу и даже, может быть, читают книги, которые рекомендовал им учитель.

Ганцзалин посмотрел на него внимательно: не хочет ли хозяин сказать, что от большевиков тоже есть какая-то польза?

– В большевиках хорошо то, что они прогрессисты, – задумчиво отвечал Загорский. – Они искренне полагают, что народ надо учить грамоте, что у женщин с мужчинами должны быть равные права, что будущее принадлежит науке и технике. Я бы, пожалуй, даже примирился с ними, если бы не их дикая и жестокая манера проводить в жизнь свои планы. Кто не согласен с ними хоть в чем-то, тот, получается, их враг. А врага следует уничтожать.

– Может быть, это только потому, что гражданская война еще толком не кончилась, – спросил Ганцзалин. – Может быть, со временем они смягчатся?

– Может быть, может быть, – задумчиво кивнул Загорский. – Жаль только, жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе.

Наконец они вошли в аул. Обойдя его по краю, поняли, что сейчас там находятся только местные жители – и нет ни басмачей, ни красноармейцев.

– Притворяться на всякий случай будем большевиками, – сказал Загорский. – Но не красноармейцами, конечно, на них мы мало похожи, а, скажем, школьными учителями. Легенда такая: нас отправили в Алайскую долину организовывать школы и учить детей. По дороге мы попали в бой, который велся между басмачами и красными. На время боя мы спрятались, наши кони, напуганные выстрелами, сбежали. Теперь вот мы добираемся пешком, надеемся на помощь добрых людей.

– А что мы преподаем? – поинтересовался Ганцзалин.

– Я – русский язык, ты – математику. Правда, в сельских школах, я думаю, так мало учителей, что преподавать приходится всю школьную программу: от чистописания до географии.

Для ночлега они выбрали домик поскромнее.