АНОНИМYС – Дело Черных дервишей (страница 18)

– Огненной воды тебе рано, – заметил Веретенников. – К тому же Аллах не позволяет. Ты ведь правоверный, мальчик?

– Религия – опиум для народа, – отвечал Юсуф дерзко, за что тут же получил от бабушки тяжелую оплеуху. Это его сильно озадачило: что за привычка такая у всех, чуть чего – бить по голове? Сначала комиссар дал ему тумака, потом бабушка – одним словом, день удался.

Гость между тем почувствовал себя неладно – давала о себе знать рана. Его бросало то в жар, то в холод, рука ныла. Бабушка разбинтовала самодельную повязку, осмотрела рану. К счастью, пуля прошла навылет, но по жаре рана стала нагнаиваться. Бабушка быстро сделала отвар из целебных трав, промыла рану, наложила новую, чистую повязку. Комиссар во время манипуляций скрипел зубами, но терпел.

Когда бабушка закончила, он прилег отдохнуть, да так и проспал до самого вечера. Вечером проснулся, посмотрел на улицу – а там уже солнце садится. Попросил позволения переночевать у них – куда же ему на ночь глядя, да еще с больной рукой? Бабушка не возражала, налила гостю чалáпа, завела долгий разговор о тяжелой жизни народа. Комиссар ей поддакивал, говорил, что скоро всех баев и басмачей в расход пустят и какая после этого настанет замечательная жизнь.

– Внучок ваш учиться пойдет, – говорил он, попивая чалáп. – Выучится, великим человеком станет: агрономом или экономистом. Будет вам утешение на старости лет.

Бабушка кивала: конечно, станет, конечно, утешение. Однако в перерыве, когда гость ушел до ветру, она наклонилась к внуку и прошептала:

– Нехороший человек этот комиссар. За ним глаз да глаз нужен.

– Ничего, бабушка, – отвечал Юсуф. – Я рядом, в случае чего защитить тебя сумею.

Бабушка замахала на него руками: еще чего выдумал – защитить. Сидеть надо тихо и Аллаху молиться, чтобы беда мимо прошла.

Комиссар вернулся, заговорил о Юсуфе. Внучок, сказал, у вас хороший, только выдумщик большой. Бабушка Чынáра только закряхтела: какой выдумщик, одна блажь в голове. Не поверите, все только про рай и спрашивает.

– Загробной жизнью интересуешься? – удивился Веретенников, глядя на Юсуфа.

Тот зарделся, а бабушка сплюнула. Какая там загробная жизнь, девки – вот что ему интересно.

– Понимаю, раннее половое развитие, – кивнул комиссар.

Бабушка развела руками – вы человек ученый, вам виднее, чего у него там, а только как начнет свои разговоры, перед людьми стыдно. Сколько, говорит, мне как праведнику положено гурий? Уж и не знаю, откуда у него такая пакость в голове.

Юсуф сердито на бабушку посмотрел: какая-такая пакость? Он мужчина, должен знать, на что ему рассчитывать по закону. А будете притеснять, так он и вовсе в пионеры уйдет.

Но комиссару такая мысль не понравилась. Он стал Юсуфа отговаривать, сказал, что в пионерах ничего интересного нет. Строем сказал, заставляют ходить да песни петь сомнительного содержания.

– Сомнительного – это какого? – оживился Юсуф.

– Антирелигиозного, – сказал Веретенников.

– А вы разве в Аллаха верите? – удивился Юсуф.

Как же можно в него не верить, если все, что есть на свете, создал он, отвечал комиссар. В день Аластýу призвал Он к себе души еще не рожденного человечества и спросил: не Я ли Господь ваш? И души все признали его Господом.

Юсуф удивился. С виду комиссар, а говорит, как мулла или ишан какой-нибудь. Все же комиссары против Бога, или как? Но спрашивать такое не стал, постеснялся.

– Ну, что ж, – сказал Веретенников, – время позднее, а завтра чуть свет надо вставать.

Бабушка постелила комиссару, потом вышла к Юсуфу. Тот сказал, что помнит – ружье за ковром спрятано. Может, потихоньку вытащить его? Неровен час, комиссар на них нападет, вот тут ружье и пригодится. Бабушка устало махнула рукой – какое тебе ружье, уймись, дурачок. Человек, который так в Аллаха верит, не может причинить зла другому человеку.

– А басмачи? – спросил Юсуф. – Они ведь тоже в Аллаха верят.

– Басмачи в Аллаха не верят, они Аллахом прикрываются, – объяснила бабушка. – Они не Аллаха ищут, а своей выгоды. А это – совсем другой человек.

Но Юсуф ей не поверил. Он знал, что бабушка старая и глупая, и в людях не разбирается, не то, что он, Юсуф. Русский комиссар мог тихонечко ночью встать, прибить их с бабушкой, забрать все имущество и бежать прочь. Если бы спросили, что у них за имущество такое, Юсуф и сам бы не знал, что сказать. Но, поднапрягшись, наверное, вспомнил бы бабушкину шкатулку, в которой лежали бедные серебряные украшения и одно золотое колечко. Но разве серебряные украшения и золотое колечко не стоят того, чтобы за них убить человека? Весь опыт Юсуфа говорил, что стоят. Более того, на его памяти убивали и за меньшее – за единое слово, за косой взгляд, просто за то, что вид твой кому-то не понравился. Так неужели же комиссар сможет удержаться и не убьет их только потому, что верит он в Аллаха и потому, что ничего плохого они ему не сделали, только доброе?

Думая так, Юсуф чутко прислушивался, что происходит в соседней комнате, где бабушка уложила гостя. Слушал, слушал, да незаметно и уснул. Впрочем, спал он недолго. Посреди ночи что-то словно стукнуло его в грудь.

Он открыл глаза и прислушался. Вокруг царила полная тьма, однако почудилось мальчику, что в соседней комнате как будто тихо роет землю огромный крот. Юсуф глянул на бабушку – та спала, похрапывая и открыв рот, как это бывает у людей, у которых нос плохо дышит. Решил бабушку не будить – толку от нее, как от ишака кумыса, он и сам все сделает. Бесшумно взял из-за ковра заряженное ружье, поднял, прицеливаясь в воображаемого врага, потом опустил и, тихонько ступая, через полуоткрытую дверь заглянул в соседнюю комнату.

Там было нечисто. Под слабым светом луны, падавшим в окошко, комиссар, сидя, рыл земляной пол здоровой рукой. Во всей его фигуре было что-то неживое, механическое, казалось, он умер, а потом восстал из мертвых и теперь добирается до бабушкиных сокровищ. Оставалось только надеяться, что бабушка достаточно глубоко закопала шкатулку и мертвый комиссар не доберется до нее до утра, а утром закукарекают петухи, и все наваждение развеется.

Однако это были только надежды. Комиссар копал хоть и механически, но споро, ловко, и вот уже, отбросив последнюю горсть земли, вытащил шкатулку на свет божий. Юсуф лихорадочно соображал, что делать. Сейчас дядя Толя возьмет шкатулку, а потом пойдет убивать их с бабушкой. Нет, этого допустить он не может. Юсуф приоткрыл дверь чуть пошире, та предательски заскрипела.

Комиссар быстро обернулся на звук, глаза его заблестели. Но Юсуф уже поднял ружье к плечу и стоял, выцеливая врага. Глаза Веретенникова в темноте блеснули желтым, страшным.

– Ах ты, свиненок… – прошипел он, поднимаясь во весь рост. – Убить меня вздумал?!

– Бросьте шкатулку, – велел Юсуф, голос его почти не дрожал. – Это бабушкины драгоценности. Бросьте – буду стрелять.

– Ну, так стреляй, – предложил комиссар. Говорил он по-прежнему шепотом, но голос его от этого казался еще страшнее. – Стреляй, щенок, но только потом не обижайся.

Он говорил, а сам между тем подходил все ближе и ближе. В какой-то миг Юсуф ясно понял, что сейчас он схватит винтовку за ствол, вырвет ее и бросит к ногам Юсуфа. И тот останется один на один со страшным, безжалостным врагом. И тогда он решился. Он упер ружье в плечо прикладом покрепче и, уже не думая, нажал на спусковой крючок. Старая берданка щелкнула, но выстрела так и не последовало. Юсуф нажал еще, и еще раз – все было тихо. Кажется, бабушка его не зарядила, подумал мальчишка, холодея.

Комиссар тихо засмеялся, сделал три быстрых шага, вырвал из рук Юсуфа винтовку и с чудовищной силой ударил его прикладом в голову.

– Отправляйся к своим гуриям, щенок!

В голове у Юсуфа засверкало, запело ангельскими голосами, он почувствовал, что взлетает вверх, в неизмеримую высь, прямо на седьмое небо. И здесь наконец явились ему гурии, большеокие, заповеданные Пророком. Но гурии эти были какими-то странными. Это не были женщины и не были даже мужчины. Это были небывалые существа с угрюмыми обезьяньими лицами, низкими лбами и жадными ртами, из которых торчали длинные чудовищные клыки. Шерсть у них на голове была длинной и спутанной, руки с перепонками, как у гусей, а ног не было вовсе – вместо них были чешуйчатые рыбьи хвосты. В руках они держали длинные вилы.

– Нет, – собрав все силы, крикнул Юсуф, – это не гурии, это обман! Дайте мне настоящий рай, я заслужил!

Ближняя к нему тварь захохотала ужасно и с маху ударила вилами в голову. Он почувствовал, как холодная сталь проникла прямо ему в мозг, обжигая нездешним морозом, и вокруг него восстала слепящая бесконечная тьма…

– Вставай, Юсуф, вставай! – бабушка энергично будила внука, а тот все никак не мог разлепить непослушные веки. – Заспался ты, я смотрю, сегодня, а кто мне по хозяйству помогать будет?

Юсуф сел, посмотрел на бабушку непонимающе. Значит, он живой, а это был только сон?

– А где комиссар? – спросил он, почему-то холодея.

– С утра пораньше уже и уехал, дела у него, – отвечала бабушка.

– Просто уехал, даже «хайр»[25] не сказал?

– Да, так и уехал. Тебя велел не будить, у тебя, говорит, прошлый день выдался тяжелым…

Юсуф почему-то почувствовал облегчение. После того, что он увидел ночью, ему уже совершенно не хотелось в рай – во всяком случае, в ближайшее время.