АНОНИМYС – Дело Черных дервишей (страница 15)

Он посмотрел на Джамилю.

– Здесь есть телеграф?

– Должен быть у начальника станции.

Загорский отправился к начальнику станции и отослал запрос на имя главы Ташкентского УГРО Михаила Максимовича Зинкина. Благодаря таинственным покровителям Джамили Загорскому удалось приобрести официальный статус следователя – Зинкин оформил его и Ганцзалина на работу в уголовный розыск старшими следователями. Таким образом, к услугам Загорского оказалась вся мощь государственной машины, в том числе и все ее сведения. Теперь оставалось только ждать ответа.

Ждать, впрочем, пришлось недолго. Спустя три часа пришел ответ. В ответе содержались характеристики на всех людей, сопровождавших Коран Усмана в поезде. Загорский быстро пробежал глазами длинную телеграфную ленту, кивнул. Так он и думал! Ганцзалин, стоя рядом, сгорал от нетерпения, но молчал, понимал, что если нужно будет, хозяин все ему покажет. Так оно и вышло. Правда, показывать Загорский ничего не стал, передал на словах.

Оказалось, что командующий охраной комиссар Веретенников когда-то воевал с басмачами. Во время одного из боев он попал в плен к командующему мусульманской армией Мадамин-беку. Его должны были расстрелять, но почему-то пощадили. Позже, когда советское командование предложило Мадамин-беку сдаться, пообещав сохранить ему жизнь, Веретенников участвовал в переговорах и был своего рода передаточной инстанцией между басмачами и Красной армией. В конце концов Мадамин-бек согласился с условиями большевиков и сложил оружие. Некоторое время войско его считалось подразделением Красной армии, в котором служил и Веретенников. Однако довольно скоро произошло странное событие. Мадамин-бека с небольшим отрядом заманили в ловушку, и он погиб. Веретенников же после разгрома басмачей перешел работать в ВЧК, а когда чрезвычайку распустили – в ГПУ.

– Какая-то мутная биография, – задумчиво сказал Загорский. – Слишком много темных мест, ты не находишь, Ганцзалин? Похоже, наш друг Веретенников что-то скрывает.

Выяснить, что именно скрывает Веретенников, взялась Джамиля. Она тоже сделала запрос, правда, не в уголовку, а в какое-то никому не известное место. Ответ ей пришел еще быстрее. И ответ этот оказался настолько интересным, что Загорский отправился в вагон и попросил покинуть его всех, кроме Веретенникова, с которым у него будет разговор. В это же время явился начальник станции и забрал подчиненных красноармейцев из охранного взвода Веретенникова – для срочных хозяйственных работ.

Комиссар, проводив взглядом уходящих бойцов, повернулся к Загорскому, Лицо его сделалось мрачным. Загорский сидел прямо перед ним, загораживая единственный выход из вагона, возле которого стоял Ганцзалин. Джамиля осталась снаружи.

– Слушаю вас, товарищи, – хмуро проговорил Веретенников.

Внешне он был спокоен, но Загорский заметил, что комиссар задерживает дыхание, как человек, старающийся не показать, что волнуется.

– Как вы относитесь к бане? – неожиданно дружелюбно спросил Нестор Васильевич.

– К бане? – удивился Веретенников.

– Да, к русской бане.

– А при чем тут баня?

Загорский отвечал, что баня не при чем, просто они с Ганцзалином собираются пойти попариться. Может быть, товарищ Веретенников составит им компанию?

– Не знал, что здесь есть баня, – уклончиво отвечал комиссар.

Нестор Васильевич сказал, что начальник станции – русский человек, баню любит больше отца родного и даже завел ее на подведомственной ему территории. Так как же насчет попариться?

– Нет, спасибо, – решительно сказал Веретенников, – я в баню не хожу.

– Отчего? – огорчился Загорский.

– Да уж так, – криво улыбнулся комиссар. – Врачи запрещают.

Загорский удивился: что это за болезнь такая, при которой запрещена баня? Может быть, он эпилептик? Веретенников зло отвечал, что, разумеется, никакой он не эпилептик, просто не хотел бы говорить о своих недомоганиях с посторонними людьми.

– Жаль-жаль, – искренне проговорил Загорский, – может быть, если бы вы согласились, нам не пришлось бы задавать вам разные неприятные вопросы.

– Какие еще вопросы? – хмуро сказал комиссар, а сам скользнул взглядом по Ганцзалину. Тот не производил слишком уж внушительного впечатления. Внешне крепкий, ростом он был ниже Веретенникова и явно старше его по возрасту. Загорский казался более серьезным противником, хотя едва ли мог претендовать на победу в бою с сорокалетним комиссаром. Так, во всяком случае, думал сам Веретенников. Видимо, эти соображения его немного успокоили. Но еще больше его укрепляла мысль, что стоявшие напротив него люди, очевидно, не вооружены, у него же на боку висит кобура с табельным оружием. Он тихонько огладил кобуру ладонью, как бы убеждаясь в ее наличии, а заодно и расстегнул ее. Однако жест этот заметил Нестор Васильевич и отреагировал на него совершенно неожиданно.

Он сделал два больших скользящих шага к Веретенникову, слегка шлепнул его по боку и мгновенно отступил назад. Теперь в руках его был комиссарский наган.

– Вы что? – ошеломленно спросил комиссар, растерянно ощупывая пустую кобуру. – Вы с ума сошли? Что вы делаете?

– Это я так – во избежание эксцессов, – объяснил ему Загорский. – Мой помощник, видите ли, очень нервничает, если в его присутствии начинают палить из огнестрельного оружия.

Веретенников невольно глянул на Ганцзалина, который оскалился в весь рот.

– Да при чем тут ваш помощник? Верните оружие! – вскричал Веретенников и сделал шаг навстречу Загорскому, однако замер, как вкопанный, увидев направленный на него револьвер.

– Я прошу вас держать себя в руках, – строго сказал Нестор Васильевич, – во избежание печальных недоразумений. Я верну вам оружие сразу после того, как вы ответите на мои вопросы.

– Да какие еще вопросы, черт бы вас побрал?! – нервы у Веретенникова сдали, он глядел на Загорского с яростью и страхом.

– Присядьте, – сказал Загорский, – и я тоже сяду. Ей-богу, нам так будет легче разговаривать.

Веретенников хотел было сказать какую-то грубость, но удержался и сел на скамью. Узкое лицо его при этом сделалось чрезвычайно неприязненным. Сел и Загорский, лишь Ганцзалин по-прежнему маячил, словно привидение, у выхода из вагона.

– Уважаемый Анатолий Борисович, – сказал Загорский внушительно, – позвольте сказать для начала, что я вам не враг. Я, если можно так выразиться, сам из бывших и борьбу вашу с советской властью понять вполне способен.

– Что за чушь, какая еще борьба? – перебил его Веретенников. – За кого вы меня принимаете?

– Мы вас принимаем за человека, который организовал похищение великой мусульманской святыни…

– Вы про Коран? Но при чем тут я? И зачем бы мне это было нужно?

Загорский несколько секунд молча смотрел на него, а потом спросил, словно в кость ударил.

– А зачем вам надо было принимать ислам?

Щека у собеседника дернулась. О чем речь, какой еще ислам? С чего товарищ Загорский взял, что Веретенников принял ислам? Он комиссар, коммунист, он атеист, в конце-то концов.

Нестор Васильевич не возражал: Действительно, люди типа Веретенникова обычно не верят ни в бога, ни в черта. Однако же бывают и исключения.

– Сначала я думал, что вы приняли ислам, когда попали к басмачам, чтобы спасти жизнь. Но потом понял, что это не так. Вероятно, выбор ваш был искренним и сознательным. Есть люди, которые горят идеей. Идеи Пророка воспламенили и вас, и вы из лагеря атеистов перешли в ислам. У вас на теле даже остались следы этого перехода – на самой интимной его части.

Комиссар инстинктивно сложил руки на животе, прикрывая ту самую интимную часть, о которой говорил Загорский.

– Признаюсь, этого я не знал точно, это было мое предположение. Когда вы отказались идти с нами в баню, подозрения мои укрепились. Теперь же я совершенно в этом уверен.

– Да если бы даже и так, – зло проворчал Веретенников, – даже если бы на самом деле так – какое вам дело до моей веры и моего неверия?

– Никакого, – отвечал Загорский, не сводя глаз с веретенниковского лица, – я равно уважаю и веру и отсутствие таковой. В том случае, конечно, если и то, и другое искренне и бескорыстно. Просто переход в ислам кое-что объясняет в вашем последующем поведении. Ваша официальная биография говорит о том, что вы попали в плен к Мадамин-беку, однако умалчивает о ваших связях со знаменитым курбаши Амáн-Палвáном. И если Мадамин-бек пошел на мировую с советскими властями, то Аман-Палван решил вести борьбу до победного конца. И в самом деле, что ему терять – ведь героев газавáта после смерти ждет рай с большеокими гуриями.

Комиссар слушал Нестора Васильевича, уперев взгляд в пол. Потом, не поднимая глаз, неприязненно выговорил:

– К чему вы все это мне рассказываете?

– К тому, что у меня есть все основания полагать, что вы были советником Аман-Палвана. Вы вошли в сговор с басмачами и решили выкрасть драгоценную для всех мусульман святыню – Коран Усмана.

Веретенников неожиданно засмеялся. Смех у него был скрипучий, деланный и чрезвычайно неприятный.

– Что вас так насмешило? – терпеливо осведомился Нестор Васильевич.

– Очень милая теория, – отвечал комиссар, – однако ни к черту не годится.

– Почему же?

– Потому что Аман-Палван еще в мае сего года был пойман и предан суду.

Несколько секунд Загорский сидел с озадаченным видом. Потом заговорил. Он в самом деле не знал этого. Однако пленение Аман-Палвана ничего не отменяет, остались ведь и другие курбаши, которых мог интересовать Коран Усмана.