АНОНИМYС – Дело Черных дервишей (страница 12)

Начальник УГРО рассердился не на шутку. У них тут в разгаре антирелигиозная кампания, а они будут всех отпевать по православному обряду? Может быть, Загорский велит еще призвать муллу, буддийского цадика и раввина? Раввина не надо, холодно отвечал собеседник, обойдемся как-нибудь без раввина. Но такая малость, как отпеть человека согласно его вере – почему большевики этому препятствуют?

– Потому что религия – опиум народа, – заметил Зинкин раздраженно. – И это не я сказал, а Карл Маркс. А, впрочем, черт с вами, делайте, что хотите!

– Отлично, – кивнул Загорский. – Я слышал, у вас тут епископом служит знаменитый хирург Войно-Ясенецкий. Где я могу его увидеть?

– В Москве, в ГПУ, – хмуро отвечал Зинкин. – Там в отношении него сейчас идет следствие.

Домой Ганцзалин и Загорский возвращались в молчании. Наконец помощник не выдержал.

– Зачем вам нужен Войно-Ясенецкий?

– Во-первых, хотел повидаться, – отвечал Нестор Васильевич безрадостно. – Во-вторых, он тут живет уже шесть лет. Он многих знает, его многие знают. Он мог бы нам помочь. Но на нет, как говорится, и суда нет. А прямо сейчас займемся оружием. Пока нас не перестреляли, как куропаток.

– Где же мы возьмем оружие? – недоуменно спросил Ганцзалин. – Ограбим красноармейскую часть, что ли?

– Гражданская война закончилась совсем недавно, наверняка оружия ходит много, просто его не видать.

– И где его искать? – не унимался егоринский помощник, – не на базаре же…

Нестор Васильевич задумался на секунду, потом кивнул – почему бы и нет? Пожалуй, что именно на базаре. Ганцзалин саркастически улыбнулся – в каких же рядах? Среди фруктов, мяса, пряностей, еще где-то?

– Ряды не важны, – отвечал Загорский, – важен продавец.

– При нем будет табличка «Продаю оружие холодное, горячее и теплое?» – Ганцзалин скорчил ироническую физиономию. Нестор Васильевич посмотрел на него укоризненно.

– Нет. Он будет продавать что угодно, но не будет заинтересован в продажах. Потому что его видный всем товар – лишь прикрытие для его настоящего дела. Видимый товар может весь сгнить, это не принесет ему серьезного убытка, потому что один проданный пистолет покроет всю его дневную выручку. Поэтому искать надо торговца, товар которого будет или самым дорогим, или самым дешевым. Конечно, полной гарантии тут никто не даст, но если у кого и есть оружие, то именно у него. Или, по меньшей мере, он знает, где его купить.

– Тогда на базар? – сказал Ганцзалин.

Загорский кивнул – да, на базар. Но сначала забежим домой на минутку…

Неприятное предчувствие посетило их, когда они вошли во двор беликовского дома. Предчувствие это тут же и подтвердилось. Откуда ни возьмись подошла к ним девочка-пионерка со сливовыми глазами и сказала, глядя Ганцзалину прямо в лицо:

– У вас гости.

– Что за гости? – спросил Загорский.

Но девочка на него даже не посмотрела. Еще несколько секунд она глядела в лицо Ганцзалину, потом развернулась и пошла прочь.

– Гости так гости, – озабоченно сказал Нестор Васильевич, – ножи при тебе?

Ганцзалин молча кивнул: с метательными ножами он не расставался. Сыщики быстро прошли через двор и вошли в дом. На двери, ведущей в комнату Беликова, висела бумажка, на которой было криво выведено карандашом: «Надо поговорить». Нестор Васильевич бросил на Ганцзалина быстрый взгляд, у того ножи из рукавов скользнули в ладони. Китаец встал сбоку от входа, Нестор Васильевич толкнул дверь – он не сомневался, что она открыта.

Так оно и вышло. После толчка дверь медленно отворилась…

На Загорского вытаращенными глазами глядел художник Волков. Он стоял посреди комнаты, запрокинув голову чуть назад, белки его сияли, как у негра. Но удивительно было не это. Удивительно было, что у художника появилась третья рука, она держала возле горла Волкова длинный острый нож.

– Переговоры! – сказала рука и прижала нож чуть плотнее к волковскому горлу. Казалось, надави еще чуть-чуть, и из-под лезвия выступит кровь.

– Переговоры, – согласился Загорский.

– Оружие на пол, – сказала рука.

– Отпустите сначала художника, – попросил Нестор Васильевич. – Он тут совершенно ни при чем.

– Я знаю, – сказала рука. – Он гарантирует мою безопасность. Если захотите меня убить или схватить, он умрет.

– Мы не тронем вас, слово дворянина, – отвечал Загорский.

Рука хмыкнула, но нож опустила. Волков судорожно выдохнул. Тут же Ганцзалин поднял руки, показал свои ножи и уронил их на пол. Из-за плеча Волкова показалось лицо. Это лицо они уже видели сегодня, это было лицо той самой почтовой барышни, которая так ловко сбежала от них утром. Ганцзалин инстинктивно коснулся синяка под глазом, но Загорский даже бровью не повел.

– Александр Николаевич, вы можете идти, – сказал он негромко.

– С вашего позволения, – хрипло пробормотал Волков, нетвердым шагом двинулся к дверям и спустя несколько секунд исчез.

– Не вызывайте, пожалуйста, милицию, – вслед ему сказал Загорский и осторожно повернулся к почтовой барышне. – Итак, товарищ Рахимова, чем могу служить?

Барышня неприятно оскалилась: вы уже и фамилию мою знаете? Нестор Васильевич пожал плечами: задачка для первого класса. Когда он явился на почту, на стойке рядом с ней стояла табличка с ее именем и фамилией. Или они не настоящие, и ее следует звать как-то иначе?

– Зовите меня Джамиля́, – отвечала женщина.

Не дожидаясь приглашения, она опустилась на сундук. Ганцзалин и Загорский переглянулись, потом осторожно уселись на кровать, готовые, впрочем, в любой момент вступить в бой. Несколько секунд они молча разглядывали Джамилю, потом Нестор Васильевич спросил:

– Кто вы и почему убили Беликова?

Руки Джамили, до этого спокойно лежавшие на коленях, дрогнули.

– Я не убивала полковника, – сказала она.

Лицо Загорского саркастически скривилось – вот как? А кто же, позвольте узнать, его убил?

– Я не знаю, – отвечала Джамиля. – И тоже очень хотела бы это выяснить.

Загорский сдвинул брови. Интересно было бы узнать, зачем госпожа Рахимова вскрыла письмо Беликова?

Джамиля несколько секунд молчала, опустив глаза. Потом взглянула прямо в лицо Загорскому и подведенные ресницы ее дрогнули. Тот невольно отвел глаза.

– Я должна кое-что рассказать о себе, иначе многое будет неясно.

История Джамили оказалась одновременно простой и удивительной. Она родилась в семье бедных дехкан[15], рано осталась сиротой – родители погибли от холеры. Богатый дядя, взявший Джамилю на воспитание, был суров с ребенком. Она не выдержала и сбежала с бродячей труппой казахского театра. В театре она исполняла разные мелкие роли и занималась всякой подсобной работой. Ей нравились мужчины-актеры, а в одного она даже влюбилась. Это был высокий статный красавец, громкоголосый и важный, как павлин. Он тоже обратил внимание на рано расцветшую девочку и после недолгих ухаживаний овладел ею. Он был настырен и груб, и физическая близость показалась ей ужасной. Добившись своего, возлюбленный потерял к ней интерес. Джамиля, как это бывает, винила во всем себя, думая, что она глупа и непривлекательна. К счастью, вскоре она встретила суфийского наставника Хидра, который был кутбом, то есть верховным главой ордена Черных дервишей.

Хидр взял Джамилю в ученицы, и она стала его мюри́дом[16]. Хидр оказался необыкновенным человеком – мудрым, добрым. Говорили, что он может творить чудеса, может мгновенно переноситься из одного места в другое и даже быть одновременно в нескольких местах. Некоторые считали его бессмертным[17], поскольку, по их словам, он совершенно не изменился внешне за последние тридцать лет. Это было приятно слышать, но если бы даже Хидр и не был чудотворцем и ничего такого не умел, Джамиля все равно почитала бы его лучшим из людей. Потому что именно он помог ей понять себя, избавиться от страха и стать свободной.

Джамиля училась у Хидра тайной суфийской науке приближения к Всевышнему и единения с ним, прошла ряд стоянок и состояний – так называются ступени суфийского совершенствования. Со временем Хидр отослал ее в Индию – овладевать тайнами тамошних мистических учений и индийскими боевыми искусствами. Спустя пять лет она вернулась в Туркестан, владея навыками идеального шпиона. Ей хотелось полностью уйти в самосозерцание, ей хотелось единения с Всевышним, но наставник сказал, что есть много дел в миру, которыми ей предстоит заняться во имя их суфийского братства и веры. Она не спорила: ради учителя она была готова на все.

– И одним из таких дел оказался Беликов, – голос Загорского звучал утвердительно, он не сомневался в ответе.

– Можно так сказать, – слегка поколебавшись, отвечала Джамиля. – Полковник был близок к великому князю Николаю Константиновичу, тот оставил ему свой зашифрованный дневник.

Правда, как выяснилось, княжеские записки попали к Беликову не сразу. Князь скончался в 1918 году, а Беликов в это время как раз воевал под началом Колчака, потом Каппеля и Войцеховского. Когда белогвардейцы были разгромлены окончательно, Беликов вернулся в Ташкент, где зажил тихой незаметной жизнью, стараясь, чтобы никто не узнал о его белогвардейском прошлом. Но черные дервиши, разумеется, знали. Более того, они знали, что за долгие годы жизни в Туркестане князь собрал у себя некоторые мусульманские святыни. По мнению Хидра, в дневнике могло содержаться указание на то, где хранятся эти святыни. Джамиля должна была войти в контакт с Беликовым и забрать у него записки великого князя. В обычной жизни она работала на Ташкентском почтамте – ее учитель полагал, что миром владеет тот, кто владеет информацией, а главная информация шла именно через почту и телеграф.