Анни Кос – Регент. Право сильного (страница 29)
Виддах побледнел.
— Откуда вы знаете?
— Птичка начирикала, — победно улыбнулся Джалил. — Любимица северянина и его оруженосца. Так что можешь сказать ей спасибо, если, конечно, времени не жаль. Но я бы на твоем месте сложил поскорее вещи и убрался отсюда.
— И как, интересно? Повсюду стража, — растерялся Виддах.
— Что, страшно стало? — Джалил наслаждался этой игрой и тем, как быстро растаяла заносчивость Виддаха. — Думал, легко будет? Уже, небось, видел себя на моем месте при новом императоре? Рано, ох рано праздновать победу.
Младший евнух не ответил, на его бледных щеках загорелись алые пятна, а лоб покрыла густая испарина.
— Я помогу, — после некоторой паузы добавил Джалил. — Ты же не думал, что тайный вход лишь один? Найди возможность спуститься в зерновые хранилища, и жди меня там. Даю тебе срок до второго колокола. Это твой последний шанс.
***
Отведенное на сборы время пролетело в один миг. На поверку сложить вещи оказалось не так просто: многое не заберешь, слишком подозрительно, но и уйти в чем стоишь, тоже нельзя. В конце концов Виддах решил покинуть дворец налегке, чтобы не привлекать лишнего внимания, а после, когда появится возможность спустится в город, купить все необходимое. Благо денег было припасено достаточно, да и покровитель в беде не оставит.
Колокол отбил один удар после полудня, и младший евнух, стараясь не выдать своего волнения, спустился в хранилище, чтобы дожидаться прихода Джалила. Но кругом стояла тишина, в голове роились тревожные мысли, отвлечь себя было нечем, и Виддах принялся расхаживать из угла в угол.
Сердце младшего евнуха колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди, воздуха ощутимо не хватало, духота помещения давила и мешала сосредоточиться. Виддах дрожащей рукой рванул тесемки воротника, но это не особо помогло. По телу прокатывались волны жара и тут же сменялись морозным ознобом. Уже в который раз подряд евнух смахнул со лба капли пота.
“Так не пойдет, я должен успокоиться и собраться с мыслями, — подумал он, опускаясь на лавку. — Они не знают, кого искать, не могут узнать так быстро! У меня еще есть время”.
Это не помогло: колени начали ощутимо дрожать, пальцы рук и ног похолодели. Виддах постарался дышать глубже и размереннее, но сердце, будто сойдя с ума, только ускоряло бег.
“Воды, надо выпить воды”. Евнух встал с лавки, но комната предательски качнулась и, описав замысловатую дугу, перевернулась вверх ногами. Виддах рухнул на колени, отчаянно хватая ртом воздух, изо всех сил пытаясь подняться
“Воды!” — хрипло выдохнул он, обращаясь к кому-то в пустоту. В груди отчаянно заныло, да так, что в глазах потемнело, и евнух обессиленно упал на пол. Боль скрутила тело с новой силой, не давая сделать вдох, закричать, позвать на помощь.
Сознание мутилось, вместо стен и шкафов поплыли алые пятна, мир размазался, посерел, утратив и цвета, и звуки, и запахи. В уже гаснущем разуме мелькнула отчаянная догадка: “Неужели яд?! Но как? Как?! Будь же ты проклят, Джалил Вали Шаб!”. Однако с перекошенных мукой губ не сорвалось ничего, кроме неразборчивого хрипа.
Еще несколько мгновений человек жил, а потом сердце его, не выдержав дикого темпа, замерло навсегда.
***
В бывших покоях Сабира царили тишина и порядок. Ни единой пылинки в приемной, неровно стоящей книги в кабинете, лишней складки на постели в спальне, даже цветы в вазах менялись с той же регулярностью, что и прежде. Но Арселия чувствовала, что время императора ушло безвозвратно.
Странно было входить в его покои на правах если не хозяйки, то свободной женщины. Не послушной жены или рабыни, а той, кто сам выбирает свой путь.
В этой комнате они увиделись впервые, тут простились навсегда. Он вышел отсюда, чтобы расплатиться за все сделанные ошибки собственной жизнью, но остался оборванной нитью в ее душе. Любил ли сиятельный наследник рода Фаррит ее, девочку, названную при рождении Нурой, прожившую тринадцать лет свободной дочерью народа пустыни, овдовевшую, но так и не познавшую мужа, превратившуюся в рабыню по воле своего деда, воспитанную в школе Мушараффа бен Рушди, вошедшую в императорский гарем под именем Арселия, ставшую единственной, кто выносил и родил наследника?
Сейчас это не имело значения: они дали друг другу нечто иное. Понимание, жалость, поддержку, страсть, жажду жизни, надежду. Не любовь, но многое, без чего существование теряет смысл. Не будь Арселии, Сабир бы рухнул в бездну гораздо раньше и, возможно, погубил весь мир. Не будь Сабира, Арселия так и прозябала бы в роли второй или третьей жены какого-нибудь престарелого кочевника.
Однако императрица почувствовала легкий укол вины за то, что так быстро позволила сердцу возобладать над разумом. Несколько лет жизни против неполных трех лун? Смешно и наивно. Ульф был для нее чужаком, неизвестным, закрытым, загадочным. Они почти ничего не знали друг о друге, но отчего-то оба потянулись за призрачной надеждой.
Что заставило их сделать этот шаг, произнести вслух то, о чем и думать было незаконно? Дыхание смерти, внезапно напомнившей, как может быть коротка эта жизнь? Или усталость, попытка найти опору хоть в чем-то человеческом?
Отчаяние? Расчет? Или что-то большее, непривычное, никогда ранее не испытанное, а потому непонятное?
И все же Арселия могла поклясться, что верит словам Ульфа и верит в него самого. Никогда прежде ей не хотелось забыться настолько сильно, как сейчас. Позволить себе опереться на протянутую руку, довериться, шагнуть в неизвестность вместе. И чувствовать себя равной, а не необходимой и полезной, собственностью, вещью.
Или права была Гайда, и это все только шутки природы и женского естества, лишенного мужской ласки? Неужели краткий миг наслаждения стоит того, чтобы рисковать будущим? Арселия не знала ответа на этот вопрос, как не знала, есть ли вообще это будущее у кого-то из них.
Впервые императрица ясно поняла, как сложно приходилось остальным девушкам в гареме. Ей повезло, ведь в ее жизни были жаркие ночи, полные нежности и страсти. Сабир принимал любовь и обожание, как самой собой разумеющееся: одни наложницы склонялись перед его титулом, иные восхищались внешней красотой, третьи стремились к ореолу силы и могущества. Но и сам император умел дарить наслаждение, хорошо зная, как пробудить в теле женщины желание, как распалить ее и выжечь дотла, испив одну чашу удовольствия на двоих.
Арселия не раз делила ложе с сиятельным, тогда как иным девушкам редко выпадала подобная удача дважды или трижды. И когда страстное влечение императора к ней угасло, она утешала себя тем, что у нее есть бесценный дар: сын, ставший целый миром и смыслом жизни.
Ей завидовали, за ее спиной шептались, на нее бросали взгляды, полные раздраженного любопытства — она старалась не замечать. Объясняла чужую злость стремлением занять более высокое место в сложной иерархии гарема, жаждой славы, желанием возвыситься над остальными людьми.
И никогда не допускала мысли, что кто-то из десятков этих безымянных женщин мог всем сердцем стремиться к любви, к возможности быть с тем, кого пожелал и душой, и телом. Легко отказаться от неведомого, очень просто не печалиться о том, чем никогда не обладал. Но единожды вкусив наслаждения, горько сожалеть о его утрате. И как же тоскливо существование в замкнутом мирке своих мыслей, без иных целей, надежд и права выбора!
А ей повезло. Снова. Ее собственные чувства вырвались из под контроля, но вместо того, чтобы наткнуться на стену непонимания, окунулись в теплое море заботы и нежности. Это было мучительно сладко, и в то же время почти физически больно.
Северяне жили иначе. Для них влечение сердца всегда было законом, никому бы и в голову не пришло осудить двоих людей за внезапно вспыхнувшее желание. Как не видели беды и в том, чтобы расстаться, едва страсть начала угасать. Дети, рожденные без брака, оставались любимыми наравне с законными наследниками, а искренние чувства и уважение в семье ценились выше, чем невинность будущей невесты или богатство жениха.
На юге все было по-другому, особенно тут, в Дармсуде, у подножия трона. Сложнее, безжалостнее, стремительнее. Понимает ли Ульф, как они оба рискуют? Наверное, да. Ей очень хотелось надеяться, что да. Потому что она не желала отказываться от борьбы за счастье. Впервые в жизни не согласилась отдавать то, что должно было принадлежать только ей.
***
— Госпожа, хвала всем Стихиям, вы живы и целы! — Гайда рухнула перед Арселией на колени и крепко обняла ноги императрицы. — Простите меня! Я так виновата: не увидела, не услышала, не почувствовала опасности! И едва не потеряла вас и сиятельного господина! — по ее лицу струились слезы. — Я бы не пережила, если бы вы пострадали, клянусь, ушла бы за вами!
— Не говори такого, — Арселия помогла заплаканной служанке встать с пола и крепко обняла ее. — Все обошлось, мы в безопасности.
— Мне нет прощения…
— Ты ни в чем не виновата, — твердо произнесла императрица. — И довольно об этом. Дело еще не окончено, слабость сейчас подобна поражению. И мне нужна твоя помощь.
— Все, что угодно!
— Перенеси в эти покои мои вещи и вещи Адиля. Отныне сиятельный император будет жить тут вместе со мной.
— Но ведь это мужская половина дворца, — опешила Гайда. — Как же так? Не разрешено, не принято. Что об этом скажут люди?