Анне Провост – Падение (страница 18)

– Так не делается, – сказал старший из четверых. Фуражку он держал в руке. Его волосы спутались и липли к коже. Он потряс передо мной бумагами. – Нужно представить нам список пропавшего имущества. А мы сверим его с этой описью.

Пока он говорил, остальные возились у него за спиной с тяжелым замком. Прежде чем повернуть ключ, человек в штатском просунул голову в дверь и что-то прокричал.

– Проваливай-ка ты отсюда, – сказал мне полицейский, – пока мы и тебя в чем-нибудь не заподозрили.

Я пошел было обратно к ограждению, но тут за спиной раздался знакомый голос, и я обернулся. Из здания танцующей походкой и с улыбкой на лице вышел тот полицейский, что застал меня в ванне. При виде меня он заулыбался еще шире и удивленно воскликнул:

– Вот так фунт! – Такого выражения мне слышать не доводилось. – Высох уже?

Заперев дверь, штатский прилепил к ней полоску лимонного цвета и несколько красных круглых печатей, напоминающих наклейки.

– Как ты нас нашел?

Остальные полицейские повернулись ко мне.

После короткого объяснения они поняли, зачем я пришел. Тот, что с виду был старше, повторил, на этот раз более приязненно, что мне следует как можно скорее подать в участок описание украденного. Я пообещал, что так и сделаю.

Пока они рассаживались по машинам, я чинно стоял за ограждением. Последним на заднее сиденье уселся штатский, и колонна выехала из переулка.

Подождав, пока они исчезнут из виду, я вернулся обратно к двери. Она была запечатана, а окно чем-то завешено или даже заколочено. Я взялся за дверную ручку. Стояла тишина, как будто все вокруг готовилось к шквалу или к ливню. Я отпустил ручку.

Сам не знаю, что я собирался делать. Может, развернуться и пойти домой, а может, попробовать заглянуть в окна. Так или иначе, ни того ни другого мне сделать не удалось. Не успел я обернуться, как улица за моей спиной ожила.

Переулок никуда не вел, и я стоял в тупике. Ну ясно же, не стоило совать нос сюда, в район, где я никого не знал, и уж точно не после того, как здесь побывала полиция. Сам виноват. Никогда не заходи один в переулок, тем более вечером, тем более когда в нем негде спрятаться. И не отвечай, когда к тебе обращаются, не разговаривай с незнакомцами.

– Потерял чего? – раздался голос позади меня.

Я обернулся. Двери ближних домов распахнулись и извергли человек пять: парни в мокасинах, с темными глазами, которые на тебя не смотрят, но видят превосходно. У стоявшего передо мной был узкий рот и вздернутые брови, словно он впервые видел мир и изумлялся увиденному. Рубашка расстегнута до пупа.

Я решил отшутиться.

– Телевизор.

Шутка не помогла. Парень не стал продолжать разговор. Он ждал. Остальные подошли поближе и изучили меня сверху донизу. Я был в шортах и футболке, они – в брюках и белых синтетических рубашках. Пятеро против одного.

– Ты что тут делаешь? – спросил один из них. Из того сорта людей, что вечно всем недовольны.

– Гуляю, – вежливо ответил я.

Нарываться на ссору у меня не было никакого желания. Я улыбнулся, но они этого не заметили, потому что не смотрели мне в лицо.

– Не гони, – сказал первый.

Они перебросились парой фраз по-арабски. Случись это на обычной улице – самый подходящий момент спокойно повернуться и уйти. Но не в тупике. Парни стояли вокруг меня полукругом. В нескольких метрах за моей спиной высилась стена опечатанной фабрики.

Я сделал шаг вперед, надеясь пройти между ними, но они мгновенно и одновременно пришли в движение. Словно по условленному знаку, по телу каждого пробежала дрожь, спины и плечи едва заметно распрямились, и, когда я сделал второй шаг, круг сомкнулся. Деваться мне было некуда.

– Он разговаривал с легавыми, – сказал один.

– Это скинхед, – подал голос другой.

Я понял, что со мной они больше говорить не будут, только обо мне. Нельзя было мне сюда приходить, особенно после парикмахерской, и уж точно не с пистолетом под мышкой.

– Зачем он сюда приперся?

– Он знал, что они здесь.

Они то и дело перескакивали с одного языка на другой. Выглядело это вроде как случайно, словно им было все равно, на каком языке говорить, но я знал: они четко сознавали, что мне следует понимать, а что нет.

– Они его узнали.

– Он знал, где склад.

Солнце опускалось за холмы. На крыши падал мягкий свет, и казалось, что над ними занимается сияние, как от тлеющего пламени. Я мог бы уже быть дома. Мне хотелось есть.

– Может, он у них на посылках? – сказал первый, с удивленно вздернутыми бровями. – Забежит сюда, заглянет туда, расспросит одного, даст наводку другому…

И тут я окончательно потерял голову. Лицо парня было совсем рядом с моим, невыносимо близко, и я с ужасом вспомнил про пистолет под мышкой.

– Да нет же! – я старался казаться невозмутимым, но мой голос взвился вверх, словно в горле болталась порванная связка. – Телевизор. Я слышал, здесь можно купить телевизор.

Парень захохотал. В странном красном свете заходящего солнца его глаза лихорадочно блестели.

– Телевизор? – переспросил он. Я опустил взгляд на его ботинки и удивился их внушительному размеру. – И как ты собрался его тащить? На спине?

– В своей сумочке, – сказал другой, стоявший позади него.

Не глядя, я понял, что он показал на мой пакет. Что ж, он зашел слишком далеко. А я слишком долго колебался. Теперь было поздно. Еще минута бездействия – и мне несдобровать.

До сих пор поражаюсь, как спокойно я засунул руку в пакет. Парни терпеливо наблюдали, словно ожидая появления белого кролика. Я резко расстегнул молнию чехла. Это блеф, думал я, чистый блеф, у меня на лице все написано. Но когда до них дойдет, будет уже поздно. У меня в руке пистолет. Я такого шума наделаю, что им придется расступиться. Все лучше, чем встретиться с пятью психованными арабами в этом тупике, с оружием под мышкой…

Я нащупал рукоятку пистолета и дотронулся до металла. Он так долго был прижат к телу, что стал теплым, как кожа.

Больше я ничего не успел. Тот, что стоял ближе всех, закричал. Его белые зубы блеснули, голос мощной волной ударил мне в лицо.

– У него пушка! – завопил он.

Все тут же пришло в движение. От меня никто не отшатнулся, наоборот, на меня обрушилось все – руки, лица, плечи, татуировки. Я успел подумать: что, если Рене ошибся, и это настоящий пистолет, с настоящими пулями, и им можно продырявить кому-то череп? Но беспокоиться об этом уже не стоило. Пистолет валялся на земле, я рядом с ним – избитый до полусмерти и с рассеченной губой, а сознание мое блуждало в иных мирах.

НАШЛИ меня полицейские. Положили на заднее сиденье, на груду дождевиков и белых перчаток. Ужасно трудно было дышать. Меня спросили, где болит; я задумался, но не смог определиться: все тело онемело, одеревенело, как после марафонского заплыва.

– Нигде, – ответил я и застонал.

Полицейские сочувственно заулыбались.

– Бумажник еще при тебе, – сказал один. – Помнишь, сколько там было?

Он продемонстрировал мне содержимое. Деньги, остававшиеся после продажи картины и покупки пистолета, оказались на месте.

– У тебя еще что-нибудь с собой было? – он словно прочитал мои мысли. – Фотоаппарат? Часы?

– Нет, – соврал я. – Ничего.

– Значит, тебя не обчистили, – с довольным видом заключил он.

Полицейский, сидевший за рулем, – Фред Астер, мой старый знакомец, – завел мотор.

– Едем в больницу, – сказал он.

Водитель притормаживал на поворотах. Уже сгустились сумерки, и он включил фары. В их свете узкие улочки Сёркль-Менье напоминали причудливые театральные декорации.

Я пытался вспомнить, что произошло. Но из памяти выплывали только прохладная, полная до краев ванна и душевая занавеска в синий цветочек. И еще телефонные разговоры с Мумушем и Фредом. Остальное представлялось неясными картинами за мутным стеклом.

– Не нужно, – с трудом выдавил я.

Фред Астер обернулся:

– Вид у тебя вообще-то не очень.

Его лицо было на этот раз серьезней обычного.

Мы ехали с открытыми окнами. В вечернем воздухе стоял запах гари. Подо мной была темно-зеленая непромокаемая подстилка, защищавшая сиденье от крови.

– Я лучше пойду к семейному врачу, у которого лечился дед.

Мне пришлось повторить свои слова – их заглушил женский голос по рации, сообщавший о превышении скорости на кольцевом шоссе.

– Ты уверен? – спросил Астер.