Анне Провост – Падение (страница 13)

– Так и есть.

– Я думал, ты уже не встанешь, так тебе больно.

– Да нет, мне не больно. Я ничего не могу с собой поделать: когда я танцую собственную хореографию, меня всегда тянет к земле. Чтобы танцевать, я должна падать.

– Когда ты в прошлый раз сказала, что танцуешь, я думал, ты балерина. Балетные туфли, пачка и тому подобные штуки.

– Я не балерина. Я танцую.

– Модерн?

– Называй как хочешь. Начинала я и правда с классики – «Лебединое озеро» и всякое такое. Стоптала гору пуантов. Теперь пытаюсь делать что-то свое.

– Здесь? В трапезной?

– Здесь идеальный пол. Ясень, половицы на половицах, никакого бетона внизу. Он амортизирует, это важно, чтобы кости не переломать. Мне нельзя рисковать – нога еще не восстановилась.

– А что случилось?

– Я танцевала с одной нью-йоркской труппой. На публику. Сделала простое плие и почувствовала острую боль в щиколотке. Хлопок, будто пробка вылетела из бутылки. Я дотанцевала – и уже за кулисами увидела, что нога раздулась вдвое. Из-за этой гадской травмы я не смогла в этом году поступать.

Ее волосы были мокрыми от пота. Пекло в трапезной стояло невыносимое. Заметив, что мне тоже нехорошо от жары, Кейтлин выглянула в коридор проверить, нет ли поблизости сестры Беаты.

– Я обещала показать тебе подвалы, – сказала она. – Там сейчас прохладно.

Подвалы оказались просторными и сухими, высокие окна были разбиты местами и ужасно грязны: можно было лишь догадываться, что проблески зелени за стеклом – это растущая у стен трава. Хоть свет сюда и попадал, передвигаться было сложно: на каждом шагу я натыкался на мебель, какие-то коробки, стопки газет… В памяти всплывали смутные картины, но я ничего толком не узнавал; знакомыми казались лишь прохладный запах влажной земли и затхлый воздух.

Я надеялся, что Кейтлин будет показывать мне подвалы один за другим, не спеша, даст время привыкнуть к полутьме. Но она, похоже, торопилась. Открывала одну дверь за другой, включала свет там, где было проведено электричество, и шагала вперед, не дожидаясь меня. Мне не позволялось ни задавать вопросы («Тихо ты! Над нами кухня – сестра Беата услышит!»), ни к чему-либо прикасаться («От нее ничто не ускользает, даже отпечатки пальцев в пыли»).

Кейтлин двигалась быстро, и по тому, как уверенно она подходила к выключателям и дверям, было ясно, что она здесь не впервые. Я шел за ней по пятам; вместе мы походили на парочку грызунов, вынюхивающих пищу.

Мы добрались до самого дальнего подвала с лестницей в сад, который был немного выше остальных, и вдруг рядом раздался какой-то звук. Я подскочил от неожиданности; что-то резко взмыло вверх и тут же рухнуло вниз. От испуга я неловко шагнул в сторону, зацепился ногой за стремянку и натолкнулся на Кейтлин плечом. Это было все равно что стукнуться о стену или о ствол дерева: она даже не шелохнулась.

– Что это? – прохрипел я.

Из-за листа фанеры, из которого была выпилена пара кусков, слышались неровные судорожные звуки. Совсем близко. Я восстановил равновесие, но не двигался с места, боясь наступить на что-то мягкое и теплое и раздавить его.

– Голубь, – ответила Кейтлин.

И тут же рядом, подняв облако пыли, мелькнули серые крылья и широкий хвост. Птица была жемчужно-серая, крупная и старая, с грязными перьями. Взлететь бедняга не мог: его лапки запутались в промасленном кухонном полотенце.

– Он здесь уже четыре дня, – сказала Кейтлин. – Я пыталась его поймать, чтобы выпустить, но не смогла.

– Как он сюда попал?

– Не знаю. Я случайно его нашла. Наверное, влетел в форточку.

Кейтлин велела мне встать у лестницы, ведущей в сад. Я подчинился, еще не до конца оправившись от испуга. Она захлопала в ладоши, чтобы погнать напуганную птицу в мою сторону.

– Приземлится – хватай его.

Чтобы не спугнуть птицу, я одними губами прошептал «о’кей».

Кейтлин щелкнула пальцами. Голубь испуганно взвился в воздух и приземлился в полутора метрах от меня. Сделал он это грациозно, словно дама в вечернем платье, но теперь я заметил, что стоит он нетвердо: вероятно, мечась по подвалу, переломал свои красные, тонкие, как веточки, лапки. Его горло быстро пульсировало, на глаза время от времени опускалась серая пленка. Бедняга так очумело глядел, что я испугался, как бы он не бросился клевать меня в шею или в глаза.

– Чего же ты ждешь? – прошептала Кейтлин.

Я сделал обманное движение. Голубь взвился, метнулся от меня прочь, натыкаясь на все подряд, и спрятался за стеллажом.

Кейтлин громко вздохнула. Она подождала несколько секунд и снова приблизилась к голубю.

– Ну поди же сюда, – позвала она, словно разговаривая с одной из своих кошек. – Мы снимем с тебя полотенце.

Мы сделали еще несколько попыток. Стало только хуже. Голубь совсем обезумел от страха, он бился о стены и врезался головой во все, что попадалось на пути.

– Мы хотим тебе помочь! – певуче уговаривала Кейтлин, но птица панически била крыльями от одного звука наших голосов.

И хотя Кейтлин этого и не говорила, я почувствовал по ее тону, что в неудаче она винит меня.

За стеной вдруг раздались шаги.

– Кейтлин? – позвал кто-то.

Это сестра Беата прибежала на шум.

Кейтлин махнула в сторону лестницы, приказывая мне убраться отсюда через сад.

– А что мой дед? – прошептал я. – При чем здесь он?

– Ни при чем! – отрезала она.

Монахиня приближалась. Я поднялся по ступенькам и остановился в нерешительности.

– Ни при чем, говорю тебе. Иди уже!

Я взялся за ручку двери. Зимние дожди прибили к порогу гравий и листья. Упираясь одной рукой в косяк, я рванул ручку на себя. Дверь со скрежетом поддалась.

Вечерний зной окутал меня, словно мех. Трава и земля приходили в себя от жгучего солнца. Пока я стоял, давая глазам привыкнуть к свету, я начал догадываться, что произошло. Она хотела испытать меня, и я не прошел испытания.

Я пересек сад и побрел домой. Дурацкая нерешительность! Ведь я легко мог схватить голубя. В детстве у меня всегда жили хомяки, потом кролики, и взять в руки дрожащее живое существо было привычным делом.

Но другое не давало мне покоя: меня использовали. Кейтлин заманила меня в подвал обещанием рассказать про деда, но это была лишь уловка. На самом деле ей нужно было, чтобы я помог ей поймать птицу. От этого подозрения я заершился. Такое ощущение, что Кейтлин – часть всеобщего заговора, так же как все остальные – Алекс и Бенуа, фермерша с тяпкой и Надин, мать и сестра Беата…

Я прошел по всему дому и распахнул все двери, одну за другой. Ничего, кроме пыльных комнат, я не обнаружил. Перед глазами у меня по-прежнему метался голубь.

НАУТРО я проснулся с большими планами: залезть в дедовы шкафы, обшарить все ящики и обыскать весь дом снизу доверху. Я был уверен, что сам смогу разузнать про деда все, что только можно. Главным ключом к этому знанию были коробки под материной кроватью. Я лежал в постели и ждал, когда из ее спальни донесутся какие-нибудь звуки. Было слышно, как она копается в шкафу, двигает стул и наконец открывает дверь.

Мать медленно спускалась по лестнице, будто боясь оступиться, – видимо, только проснулась и пошла на кухню варить кофе. Но едва я выглянул в коридор, как снова услышал ее шаги: она возвращалась, на этот раз побыстрее. Я мигом нырнул обратно к себе. Мать зашла в свою спальню, но дверь за собой не закрыла. Через пару минут я опять услышал, как она спускается по лестнице, шаркая подошвами, как будто ослепла и нащупывает ступени ногами. Дверь кухни громко захлопнулась – знакомый звук, за которым обычно следовали шаги по дорожке, посыпанной гравием. Мать вышла в сад. Меж кустов тут и там мелькала ее красная блузка.

Коробок под кроватью не было. Я перерыл ее платяной шкаф и комод с постельным бельем. Полез в стенные шкафы в коридоре, где всегда хранились коробки и чемоданы с зимней одеждой, но и здесь было на удивление пусто. Я обыскал чердак (ничего, если не считать ковра из высохшей луковой шелухи), подвал и гостиную. Должно быть, я что-то упустил: ну не могли же коробки, которые я видел собственными глазами, бесследно исчезнуть? Прошло ведь немногим больше суток. Может, они прямо у меня под носом?

Я вернулся к себе и заглянул под кровать и в шкафы. Кроме картин и вязаных свитеров, там ничего не оказалось.

Ладно, сдаюсь. Я повалился на кровать, уставился в потолок и попытался придумать, чем бы заполнить день. И тут снаружи послышался шум заводящегося мотора. Обрадовавшись хоть какому-то развитию событий, я пододвинул письменный стол под слуховое окошко, чтобы посмотреть, кто это.

Передо мной был монастырский сад. Теперь, когда солнце стояло у меня за спиной, он казался еще ближе, так что я отпрянул от окна и притворился, что сосредоточенно чем-то занимаюсь – проверяю петли или смахиваю мусор с рамы. Вместо того чтобы глядеть наружу, я пристально рассматривал собственные ладони и поэтому не мог сразу определить, кто сидит за рулем. Краем глаза я разглядел старый приземистый четырехдверный автомобиль, каких много здесь, в холмах, – скорее всего, «мерседес» или «ситроен». Мотор заурчал, машина нерешительно тронулась с места и двинулась осторожно, как лодка по воде. Она скользила так медленно и бесшумно, что слышно было, как под колесами потрескивают веточки. Резко вывернув со двора и нырнув под каменные ворота, машина выехала на дорогу.