Анне Провост – Падение (страница 10)

– Этого следовало ожидать, – загадочно ответила мать. – Я сегодня еще думала тебя предупредить, но после той истории с дровами у стены решила, что, наверное, чересчур осторожничаю.

Она встала, пошла на кухню, высморкалась, одну за другой распахнула и снова со стуком захлопнула дверцы кухонных шкафчиков и вскоре вернулась с плошкой арахиса в руках.

– О чем это мы? – спросила она. – Я забыла.

– Мы говорили про деда и сестру Беату, – напомнил я.

– А, ну да. Про деда и сестру Беату.

Однако больше мать не проронила ни слова. Она молча сжевала орехи, а потом объявила, что устала. Я сказал, что могу переехать обратно в гостевую спальню, но она неожиданно ответила, что в этом нет нужды. Тряхнула волосами, одернула на плечах футболку и стала подниматься по лестнице – на удивление быстро.

Я пошел следом – проводить ее до спальни, но она резко остановилась и выразительно пожелала мне спокойной ночи. От матери разило сигаретами и ликером, во взгляде читались разом возбуждение и усталость, будто она только что вернулась с шумной вечеринки. Она преградила мне дорогу и чуть ли не силком затолкала в дедову спальню. Это меня озадачило, но я слишком устал, чтобы удивляться.

Я закрыл за собой дверь, растянулся на кровати и выключил свет, потянув за витой шнур у изголовья. Стояла полная луна, и в спальне было светлее обыкновенного. Играя со шнуром, я ждал, когда за тонкой стеной, отделявшей гостевую спальню от моей, наступит тишина. Но не дождался. За стеной что-то гремело и шуршало, и по скрипу половиц было ясно, что мать ходит по комнате.

Вдобавок мне не спалось. Слишком много всего произошло за день, чтобы можно было просто лечь и уснуть. Я закрывал глаза, но веки дрожали, как в детстве, когда я притворялся перед матерью спящим. Ноги я как-то неловко подтянул к животу, но и после перемены положения они отказывались спокойно лежать. Снизу все время доносился противный скрип ставень. Занавески на слуховом окне не было, и комнату заливал лунный свет. Он бил мне в глаза, и даже зажмурившись, я продолжал его видеть. На ум пришли рассказы о людях, завороженных лунным лучом, и я позволил ему себя заворожить. Выскользнув из постели, я пододвинул письменный стол под окошко, открыл раму, ухватился за край и вытянул себя наверх.

Впервые в жизни я оказался на крыше дедова дома. Я ступил на черную черепицу и не испытал и намека на головокружение. Казалось, если я поскользнусь, то легко смогу ухватиться за луну. В ее мягком свечении пустота, зияющая рядом, представлялась совершенно безопасной. От черепицы исходило тепло, и я воображал, будто карабкаюсь по спине гигантского добродушного зверя. Опираясь на руки, я подобрался к окну гостевой спальни с такой ловкостью, словно всю жизнь только и делал, что лазил по крышам. Ветер дул мне в спину, раздувая футболку, и от этого я казался себе еще невесомей. Волосы лезли в глаза, и я остановился, чтобы смахнуть их с лица.

Комната матери напоминала передержанный снимок. Яркие цвета ее покрывала и футболки, полоски на обоях резали глаза. Мать ходила по комнате. К окну она не поворачивалась, и мне были видны только ее спина и затылок, но по ее движениям я понял, что она что-то сортирует. На полу стопками лежали бумаги – документы, газетные вырезки, фотографии, письма. Мать вынимала их из картонных коробок, стоявших у кровати, внимательно изучала и клала в нужную стопку. В руке она держала зажженную сигарету и время от времени затягивалась, стряхивая пепел в кулечек из фольги. Откуда взялись эти коробки – неизвестно, я видел их впервые. Я попытался что-то прочесть, но не смог разобрать даже самых крупных газетных заголовков.

Немного поколебавшись, я решил рискнуть и высунуть голову подальше. Я переоценил свои силы, но понял это, лишь когда левая нога потеряла опору. К счастью, правая крепко упиралась в водосточный желоб, и мне удалось удержать равновесие, перенеся тяжесть на другое бедро. Хотя среагировал я быстро, мать услышала шум. Она испуганно выпрямилась и внимательно прислушалась, прижав руки к груди. Я притих и затаился, вцепившись онемевшими пальцами в черепицу. Ветер тем временем все злее трепал мою футболку. Мать же неуверенно оглядывалась, вслушивалась и вздрагивала от каждого скрипа кухонных ставень.

Только когда она опять погрузилась в разбор бумаг, я пополз к себе. Я просунул ноги в слуховое окошко и, нащупав под собой деревянную столешницу, вдруг заметил, какой вид открывается отсюда на монастырский сад. («Разве он не прекрасен, наш сад? – воскликнула Кейтлин, когда мы сидели у пруда. – Ты только посмотри на те три плакучие березы. Вон какие вымахали! А сестра Беата помнит, как когда-то сажала их в землю одной рукой».) После того как я срубил сосну, в листве образовался просвет, и через него был ясно виден двор монастыря.

На веранде в мягком свете лампы сидели Кейтлин с матерью. Кейтлин примостилась бочком на каменной скамейке под плющом, который, так и не добравшись до крыши монастыря, серпантином свисал со стены. Похоже, она что-то сортировала, точно как мать у себя в спальне: раскладывала и перекладывала, то и дело откидываясь назад, чтобы оценить результат. При этом она опиралась на руку, отставляя ее назад, как хрупкую птичью лапку. Она снова и снова что-то перекладывала и любовалась своей работой, а я все смотрел, не понимая, чем она занимается.

Рядом стояла Рут, ее мать, и рассматривала какой-то круглый предмет, лежавший на скамье. Я узнал ее по слегка сутулой спине («Будешь горбатым!» – грозила мне в детстве мать, когда я сутулился). Плохая осанка придавала Рут нечто мужское, что не вязалось с легкими узкими туфлями, выглядывавшими из-под ее джинсов. Она кивнула Кейтлин. Казалось, они обсуждали что-то, на что указывала Рут. Вокруг, свернувшись клубочком, спали кошки. На подоконнике кухонного окна мерцали, как звезды, три чайные свечки.

Рут то и дело исчезала из светового круга лампы. Она отходила к пруду, поверхность которого ясно блестела в лунном свете, и возвращалась с пучками чего-то длинного, похожего на голые ветви, – может, тростника? Кошки порой приподнимали голову, следя за ее передвижениями, и снова погружались в сон. Я пытался понять, зачем она туда ходит и что делает, но было слишком темно.

Чувствуя себя глубоко одиноким, я повалился на кровать.

Я понятия не имел, что лежало в коробках матери и чем Кейтлин с Рут в такой час занимались в саду. Объединяло их то, что все они дождались темноты, наступления ночи – словно специально, чтобы избавиться от меня.

В конце концов я заснул. Мне снилось, что я приехал сюда на поезде после рождественских экзаменов и, войдя в кузню, обнаружил на старом диване побелевших от холода мать и Кейтлин. Рыдая, они бросились мне на шею, не в силах вымолвить ни слова, но я понял, что они боятся зайти в дом.

Тогда, во сне, я принял два важных решения: во-первых, матери необходим сигнальный пистолет, а во-вторых, мне надо раздобыть новую бензопилу.

РАНО УТРОМ я как бы невзначай и без стука зашел в спальню матери. Она лежала и читала газету.

– Я в Монтурен, ненадолго, – сказал я.

– Купи чего-нибудь на ужин, – отозвалась мать.

От коробок и вырезок в комнате не осталось и следа.

Я спустился на кухню, наполнил водой из-под крана пластиковую бутылку и, прихватив ее с собой, отправился по пастушьей тропе в город.

Порог оружейного магазина я переступал впервые. Я изо всех сил старался скрыть свою робость и направился прямиком к витринным шкафам, попутно кивнув продавцу, как старому знакомцу. Под мышкой я нес одну из картин деда – собирался продать ее на рынке. Чтобы освободить руки, я опустил ее на пол, прислонив к ножке шкафа. Слева у прилавка стояли двое парней – судя по всему, постоянные клиенты: они говорили о том, как подорожали патроны в последние месяцы. Хоть я и старался не смотреть на них, но заметил, как оба одновременно повернулись в мою сторону, умолкли и, не обменявшись ни взглядом, ни словом, улыбнулись мне. Я стал почти вплотную к витринам с товаром и продолжал следить за ними через отражение в стекле. Они вернулись к своему разговору, но поглядывали на меня. Это ужасно действовало мне на нервы. Вдобавок, разглядывая оружие в витринах, я осознал, что револьвер и пистолет – разные вещи, хотя всегда считал, что это одно и то же.

– …Уж лучше водяной пистолетик, – шмыгнув носом, сказал один из парней – тот, что пониже ростом.

Я сдвинул стекло, схватил первый попавшийся револьвер, переложил его из левой руки в правую и крутанул барабан, как это делают в кино. Револьвер оказался предсказуемо тяжелым. Выглядел я, должно быть, нелепо: паренек в баскетбольных кроссовках держит в руке оружие, явно не зная ни как его заряжать, ни как с ним обращаться.

Продавец по-отечески заботливо спросил, что мне нужно.

– Сигнальный пистолет, – хрипло ответил я.

Никто из присутствующих и бровью не повел. Но когда я извиняющимся тоном добавил: «Для матери», – все трое заулыбались.

Продавец жестом подозвал меня к запертым шкафам сбоку у стены. Отперев один, он стал показывать мне вещи, о существовании которых я и не догадывался. Он говорил о шумовых патронах и автоматической зарядке. Пока он объяснял разницу между пятью-шестью имеющимися моделями, их характеристики и относительные преимущества, я поглядывал на ценники. Ясно: все стоит дороже, чем я ожидал. Я бочком отошел от продавца, пообещав, что подумаю. В углу, где стояли те двое, вновь стало тихо. Они опять посмотрели на меня – с досадой, оттого что пришлось прервать разговор, но и с интересом.