Анне Хольт – Что моё, то моё (страница 42)
– Эмили жива. Она должна быть жива. Если это наш приятель похитил её, у него есть причина, чтобы сохранять ей жизнь. Поэтому я надеюсь, что это он. Нам нужно только…
– …найти его.
– Мне пора, – сказал Ингвар.
– Это точно, – ответила Ингер Йоханне. – Пойду вызову такси.
Ингвар допил свой джин-тоник уже три часа назад. Он вполне мог бы сам сесть за руль, они оба понимали это.
– Я вернусь и заберу машину утром, – сказал он. – Заодно верну тебе футболку. Или лучше сперва выстираю её.
Выходя, он похлопал Джека по спине.
А потом потёр рукой щеку, улыбнулся и пошёл к такси.
46
Человек уселся, прислонившись к стене дома. Он был одет не по сезону тепло, однако чувствовал озноб. Зубы стучали, и он попытался плотнее запахнуть куртку. Он и понятия не имел о том, где находится. Открытое пространство перед невысоким, покосившимся строением было огорожено тесно посаженными деревьями. Попасть в дом не составит особого труда. Кажется, дверь вообще не заперта. Тонкая розовая полоса возникла на горизонте. Ему нужно найти место, где можно спрятаться. Дачи для этого не особенно подходят – могут приехать хозяева. Но эта с виду заброшенная. Пахнет тут старой смолой и туалетом.
Мужчина попытался подняться, но ноги почти не держали его. Он чувствовал слабость и понимал, что должен поесть.
– Кушать, – пробормотал он. – Кушать.
Дверь легко распахнулась, и он ввалился внутрь.
В доме было ещё темней, чем снаружи, – ставни на окнах плотно закрыты. Мужчина вытянул руку, она упёрлась в шкаф. К счастью, у него есть зажигалка. Вот только сигареты давно кончились. Он почувствовал острый приступ тошноты. Курево и еда. Ему нужны курево и еда, но где их взять, он даже представить себе не может. Мужчина осветил зажигалкой шкаф и раскрыл его. Он оказался пуст. Он раскрыл соседний шкаф – ничего, кроме паутины да старого радиоприёмника.
Домик состоял из одной большой комнаты. На столе стояло что-то вроде горшка и большая пепельница, в которой лежали четыре окурка. Пальцы задрожали, когда он попытался ухватить один из них. Табак оказался пересохшим и высыпался. Мужчина осторожно ссыпал его назад. Сделать это было не так просто. Ему пришлось держать окурок вертикально, так что когда он закурил, голова слегка закинулась назад. Потушив последний окурок, он почувствовал, что голод отступил. По-прежнему тошнило, но это неважно: всё лучше, чем резь в желудке. Он забрался под стол и уснул.
47
Девочка, кажется, решила умереть. Он не мог понять почему. Она получает достаточно еды, воды и воздуха. Он обеспечивает её всем, что необходимо для поддержания жизни. Но она лежит не двигаясь. Она перестала задавать вопросы, когда он разговаривает с ней. Это его раздражало. Наглость какая! Не в силах больше выносить запах долго не мытого тела, он выделил ей свои старые трусы, предварительно зашив гульфик. Купить трусики для девочки он не мог, потому что боялся привлечь внимание. В округе его знали. Конечно, можно было бы поехать в город, но рисковать не стоило. Он всегда осмотрителен – потому никто и никогда не сумеет отыскать его. Если он, бездетный мужчина, вздумает покупать трусики для девочки, любопытные горожане мгновенно начнут его подозревать: сейчас все словно помешались. Не говорят ни о чём другом. В кооперативе, на заправке. Во время работы он надевает наушники, но в обеденный перерыв ему приходится выслушивать эти бредни. Пару раз он обедал прямо у пилы, шеф поинтересовался, что с ним случилось, ведь обед – это для них святое. Все должны собираться в столовой. И никаких отговорок. Он улыбнулся в ответ и поплёлся следом за другими.
Он приказал ей подняться с постели и умыться. Она повиновалась, действуя как автомат: медленно поплелась к раковине, сняла с себя всю одежду. Намылила тело и обтёрлась какими-то тряпками. Надела чистые трусы, полинявшие от стирки, бледно-зелёного цвета, со слоном спереди. Он рассмеялся. Трусы были велики, и она была такая смешная, когда повернулась к нему, худая и бледная, поддерживая за хобот слона на спадающих трусах.
Потом он выстирал её одежду. Гладить не стал, Эмили и так должна быть благодарна. И вот теперь она по-прежнему лежит в одних трусах, одежда валяется рядом с ней на кровати.
– Эй! – грубо крикнул он, открыв дверь. – Ты жива там?
Тишина.
Чёртова пигалица не желает отвечать.
Она напомнила ему девчонку, с которой он ходил в начальную школу. Они готовили спектакль, мать сшила ему костюм. Она даже собиралась прийти посмотреть, как он будет выступать. Ему досталась незавидная роль. Он должен был играть серого гуся, произнести всего-то две реплики. А костюм получился не совсем удачным: крылья были сделаны из картона, и одно из них, пока он был на сцене, вдруг отвалилось. Все смеялись. Смеялись над ним! Самая красивая девочка, – это её он вспомнил, глядя на Эмили, – была лебедем. Она была вся в белых перьях из шёлковой бумаги. Двигаясь по сцене, она запнулась за отвалившееся крыло, упала в зал и сильно разбилась.
Мать так и не появилась и не объяснила, почему не пришла. Он вернулся домой, а она сидела на кухне и читала. Она даже не взглянула на него, когда он пожелал ей спокойной ночи. Бабушка приготовила ему бутерброд и налила стакан воды. На следующий день она заставила его сходить в больницу к девочке и извиниться перед ней. Но разве это он был виноват?
– Эй! – Он попытался ещё раз привлечь внимание Эмили. – Ты будешь отвечать?
Под одеялом что-то зашевелилось, но не раздалось ни единого звука.
– Приведи себя в порядок, – процедил он сквозь зубы и захлопнул железную дверь.
Кромешная темнота.
Эмили знала, что она не ослепла. Он просто выключил свет.
Папа теперь наверняка перестал искать её.
Она уже точно умерла, и её похоронили.
«Мама!» – позвала она про себя.
48
В пятницу утром Кристиане проснулась с температурой. То есть не сама проснулась – её разбудила Ингер Йоханне, в десять минут девятого услышав тявканье Джека и удивившись, что дочка всё ещё спит. Рот ребёнка был приоткрыт, щёки покраснели.
– Больно, – пробормотала девочка, когда Ингер Йоханне потрогала её лоб. – Хочу пить.
Ингер Йоханне обрадовалась возможности остаться дома. Она надела старый спортивный костюм, позвонила на работу, а потом – матери.
– Мам, Кристиане заболела. Мы не приедем вечером.
– Ох, как жаль! Может, мне приехать сейчас?
– Нет, всё в порядке. Хотя…
Ингер Йоханне нужно было столько всего сделать! Она сможет убраться, отремонтировать единственный кухонный стул – он расшатался под весом Ингвара. Кристиане была необычным ребёнком. Она лечилась сном в прямом смысле слова. В последний раз, когда у неё была простуда, она проспала почти беспрерывно четверо суток, а потом в два часа ночи встала и заявила:
– Здорова. Сноваздорова.
Ингер Йоханне собиралась попробовать новый бальзам для волос, который ей подарила Лине, спокойно принять ванну. Но позднее ей придётся уйти.
– Мама, не могла бы ты приехать часа в два?
– Конечно, приеду, девочка моя. Кристиане ведь такая послушная, когда болеет. Я захвачу с собой вышивание и видеокассету, которую мне дала твоя тётя. Фильм старый, но, по её мнению, должен мне очень понравиться. «Стальные магнолии» с Ширли Маклейн[26] и…
– Мам, ты же знаешь, у меня здесь целая куча фильмов.
– Да, но у тебя такой… странный вкус!
Ингер Йоханне закрыла глаза:
– Никакой он не странный! У меня есть фильмы…
– Да-да, детка. У тебя немного необычный вкус. Ты должна с этим согласиться. Ты уже подстриглась? Твоя сестра стала просто красавицей, она была у этого нового парикмахера на Присенсгате, он, правда, немного странный, – мать хихикнула, – но они ведь часто бывают такими, эти парикмахеры. Однако Марие выглядит божественно.
– Я рада. Ты приедешь?
– Ровно в два. Купить что-нибудь на ужин?
– Нет, не надо. У меня в холодильнике овощной суп. Это единственное, чем можно напичкать Кристиане, когда она болеет. Там и на нас хватит.
– Отлично. До встречи!
– Пока.
…Ингер Йоханне опустила голову на надувную подушку и глубоко вздохнула от удовольствия. Пахло лимоном и ромашкой. Исак привёз эту пену для ванны из Франции. Он по-прежнему привозил ей подарки, когда возвращался из путешествий. Ингер Йоханне не понимала, зачем он это делает, но было приятно. У него хороший вкус. И куча денег.
– У меня тоже хороший вкус, – пробормотала она.
На вешалке висели три старых махровых полотенца. На одном из них ещё можно было разглядеть тигра, два остальных вытерлись до однотонно розовой пастели.
– Новые полотенца, – сказала она. – Сегодня же!
Подруги завидовали ей, что у неё такая мать. Лине любила её. «Она такая замечательная, – говорили остальные. – Она помогает тебе во всём. Такая современная! Читает, ходит в кино и в театр, а как одевается!»
Мама замечательная. Даже слишком. Она поистине сама доброта, состоит во всевозможных обществах, но с ней совершенно невозможно общаться. Может быть, из-за того, что она никогда не работала вне дома. Вся её жизнь была посвящена мужу, детям и благотворительности. Мать просто прирождённый дипломат: почти никогда не говорит прямо то, что думает. «Твой отец волнуется» означает «я до смерти боюсь за тебя», «Марие выглядит так очаровательно» переводится как «ты похожа на кучу мусора». Если мать приносила с собой стопку женских журналов, Ингер Йоханне заранее знала, что речь пойдёт о новых веяниях в моде и двадцати способах очаровать мужчину.