Анне Хольт – Чему не бывать, тому не бывать (страница 10)

— Ингвар!

Вечером накануне их свадьбы он торжественно и клятвенно, положа руку на сердце пообещал никогда не спрашивать Ингер Йоханне о ее прошлом в ФБР. Они ужасно, бешено ссорились, она говорила слова, в умении употреблять которые он никогда раньше ее не заподозрил бы, он пришел в откровенную ярость, оттого что никогда не узнает о важной части ее жизни.

Но она не хотела ею делиться. Никогда и ни с кем. Дело было в том, что юная студентка психологии в Бостоне получила шанс участвовать в одном из профайлерских курсов Федерального бюро расследований. Лектором был Уоррен Сиффорд, ставший легендой еще тогда, когда ему было пятьдесят, обязанный этим как своим способностям, так и неудержимой склонности завоевывать сердца многообещающих студенток. Они называли его The Chief — Вождь, и Ингер Йоханне доверилась этому вождю, который был почти на тридцать лет ее старше. Постепенно она стала все больше верить в свою необычность. В то, что она избрана, и им, и ФБР, и что он, конечно, разведется со своей женой, как только дети немного подрастут.

Все пошло наперекосяк. Когда она это поняла, чуть не рассталась с жизнью. Тогда она села на первый самолет в Осло, три недели спустя начала изучать право в университете и сдала государственный экзамен в рекордные сроки. Имя Уоррена Сиффорда она пыталась забыть в течение тринадцати лет. Время, проведенное на курсах ФБР, месяцы с Уорреном и катастрофа, приведшая к тому, что Вождя в качестве наказания на полгода засадили за канцелярскую работу, пока все не будет забыто, — все это было отдельной главой в ее жизни, о которой она время от времени вспоминала, нехотя и всегда с ужасом, но о которой никогда, ни при каких обстоятельствах не хотела говорить.

Проблема была в том, что Ингвар был знаком с Уорреном Сиффордом. Последний раз они встречались прошлым летом, когда Ингвар участвовал в международном полицейском слете в Новом Орлеане. Когда он вернулся домой и мимоходом упомянул за обедом имя Уоррена, Ингер Йоханне разбила в припадке бешенства две тарелки, после чего выбежала в комнату для гостей, закрыла за собой дверь и плакала до тех пор, пока не заснула. В течение последующих трех дней он не услышал от нее ничего, кроме слов «да» и «нет».

Теперь он снова подошел угрожающе близко к тому, чтобы нарушить свое обещание.

— Ингвар, — резко повторила она. — Don't even go there! [6]

— Успокойся. Если ты не хочешь помогать — не будешь. — Он откинулся на спинку стула и равнодушно улыбнулся. — В конце концов, это не твоя проблема.

— Перестань, — устало сказала она.

— Перестать что? Я просто констатирую факты. Это не твоя проблема, что известные женщины найдены убитыми и изувеченными в одном из окраинных районов Осло.

Он опустошил бокал и поставил его на стол, стукнув немного громче, чем следовало бы.

— У меня дети, — убеждающе сказала Ингер Йоханне. — У меня постоянно требующая внимания девятилетняя дочь и двухнедельный младенец. Мне хватает дел и без того, чтобы взять на себя большую ответственность в сложном расследовании убийства.

— Ладно. Ладно, я же говорю. — Он резко встал и достал две десертные тарелки из кухонного шкафа. — Фруктовый салат, — сообщил он. — Будешь?

— Ингвар, ну правда. Сядь, пожалуйста. Мы можем... Я, конечно, согласна разговаривать о твоих делах. Вот так по вечерам, когда дети спят. Но мы с тобой оба прекрасно знаем, что работа профайлера требует множества усилий и времени, так что...

— Знаешь что, — прервал он, ставя на стол тарелку со взбитыми сливками так резко, что сливки разбрызгались. — Смерть Фионы Хелле — непростое дело. Трагическое. Мама маленького ребенка, жена, слишком молодая для того, чтобы умирать. У Вибекке Хайнербак детей, как известно, не было, но мне все равно кажется, что двадцать шесть лет — это рановато для смерти. Но бог с ним. Люди умирают. Людей убивают.

Он потер переносицу, у него было ровный прямой нос, ноздри которого выразительно подрагивали в тех редких случаях, когда он по-настоящему злился.

— Людей, черт побери, в этой стране убивают каждый второй день, — продолжил он. — Это меня возмущает, это... это меня... пугает... — Он остановился, удивленный собственным выбором слов, и повторил: — Пугает. Я боюсь, Ингер Йоханне. Я ничего не понимаю в этих делах. Но в них столько похожего, что единственное, о чем я могу думать, это...

— Когда убьют следующую жертву? — помогла Ингер Йоханне, поскольку он опять не смог закончить предложение.

— Да. И поэтому я прошу о помощи. Я понимаю, что многого требую. Знаю, что тебе хватает дел с Кристиане, и Рагнхилль, и твоей мамой, и домом, и...

— Хорошо.

— Что?

— Я согласна. Я посмотрю, что у меня вообще может получиться.

— Правда?

— Да. Но тогда мне нужны все факты. По обоим делам. И мы должны условиться прямо сейчас: я могу отказаться, когда захочу.

— Когда захочешь, — кивнул он утвердительно. — Я тогда... Я могу вызвать сейчас такси, съездить на работу и...

— Уже почти половина одиннадцатого.

Хоть ее смех и звучит робко, но все-таки она смеется, подумал Ингвар. Он внимательно всматривался в ее лицо, пытаясь отыскать следы раздражения, но видел только ямочки на щеках и продолжительный искренний зевок.

— Пойду посмотрю на детей, — сказала Ингер Йоханне.

Ему нравилось наблюдать за тем, как она ходит. Она была стройная, но не худая. Даже сейчас, спустя всего две недели после родов, она двигалась с мальчишеской проворностью, которая заставляла его улыбаться. Бедра были узкие, плечи прямые. Когда она наклонилась к Рагнхилль, волосы мягко упали ей на лицо. Она заправила их за уши и что-то сказала. Рагнхилль легко посапывала.

Он прошел за ней в комнату Кристиане. Она осторожно открыла дверь. Девочка спала ногами на подушке и размеренно дышала, одеяло лежало под ней, укрывалась она пододеяльником. Комнату наполнял легкий запах сна и чистого постельного белья. Ингвар обнял Ингер Йоханне.

— Ну что? Ведь получилось, — прошептала она, и он слышал, что она улыбается. — Магия сработала. Спасибо.

— За что?

Ингер Йоханне не ответила. Ингвар не отпускал ее. Беспокойство, которое она пыталась подавить целый вечер, вновь охватило ее. Она почувствовала его приближение еще днем, когда Ингвар позвонил, чтобы коротко объяснить, почему он опаздывает; однако тогда ей удалось на время отвлечься. Она всегда была такой беспокойной. Она беспокоилась из-за детей; из-за мамы, которая в свою очередь волновалась об отце — у него был уже третий сердечный приступ, и он не всегда мог вспомнить, какой сегодня день; из-за своих исследований, хотя не была уверена, что когда-нибудь к ним вернется. Из-за кредита на дом и неисправных тормозов на машине. Из-за безалаберности Исака и войны на Ближнем Востоке. Причины находились всегда! Днем она открыла одну из своих многочисленных медицинских книг, чтобы узнать, являются ли белые пятнышки на передних зубах Кристиане симптомом того, что она пьет слишком много молока, или какого-то другого нарушения в питании. Беспокойство, угрызения совести и чувство неуспеха — для нее это было нормальное состояние, с которым она постепенно научилась жить.

Но тут было что-то другое.

В полумраке, чувствуя спиной тепло тела Ингвара, прислушиваясь к почти неслышному дыханию спящего ребенка — напоминаниям о каждодневном счастье и защищенности, — она силилась определить источник тревоги, которую ощущала, источник чувства, будто она знает что-то, чего никак не может вспомнить.

— Что с тобой? — прошептал Ингвар.

— Ничего, — тихо ответила она и, выйдя, осторожно закрыла за ними дверь в детскую.

Она уже много лет не решалась пробовать в самолете кофе, но в этот раз по салону распространялся поистине восхитительный аромат.

Стюард, который обслуживал ее ряд, весил, должно быть, больше ста килограммов. Он потел, как свинья. И хотя неаппетитные темные круги пота на светлой ткани рубашки должны были бы ее раздражать, мужчина стюард ее всем устраивал. Однако если быть совсем честной, она предпочитает более женственный тип, размышляла высокая, сильная женщина, смотревшая на юго-запад через свое панорамное окно на холме над Вильфранш-сюр-Мер. Как правило, стюарды ходят, как-то по-особенному раскачиваясь, как геи, к тому же пользуются парфюмом, который больше напоминает по-весеннему свежие дамские духи, чем мужской одеколон. Этот кабан со светло-рыжей гривой был, право, заметным исключением. При других обстоятельствах она бы не обратила на него внимания, но запах кофе выбил ее из колеи. Она три раза просила принести ей последнюю чашечку—и улыбалась.

И вино сейчас ей тоже нравилось.

Она наконец-то выяснила, что цены на алкоголь, которые устанавливает норвежская государственная монополия, после того как вино со всеми предосторожностями доставляют в Норвегию, несмотря на наценку, остаются практически такими же, как здесь, на любой винной ярмарке в старом городе. Непостижимо, усмехнулась она, и тем не менее это так. После обеда она откупорила бутылку, за которую заплатила двадцать пять евро, и выпила бокал. Лучшего вина, пожалуй, ей никогда пробовать не доводилось. Продавец в магазине заверил ее, что оно не утратит своих достоинств, даже если постоит пару дней в открытой бутылке. Она надеялась, что он окажется прав.