Аннэ Фрейтаг – Вечность в тебе (страница 46)

Ты продвинула меня на шаг вперед. Я знал, что ты справишься и с этой задачей, потому что никогда не существовало ничего такого, чего ты не сделала бы для меня. По-моему, я никогда не благодарил себя за это. Никогда по-настоящему. Я бесконечно благодарен тебе, Лиз. Без тебя я бы не справился. Ни в жизни, ни после смерти. Я это знаю. И хочу, чтобы ты тоже знала.

Я приближаюсь к другой стороне. Отсюда мне пока не видно, но я уже чувствую ее. Становится теплее, и воздух проясняется.

Перевозчик высадил меня здесь и отправился дальше. Предпоследний этап – самый длинный, значит, какое-то время его не будет. Прежде чем уйти, он сказал мне, что тебе делать дальше. Не буду врать, Лиз, это задание тебе не понравится. Оно тебе совсем не понравится. Но оно важно. Это предпоследнее задание и оно, пожалуй, самое сложное из всех. На этот раз тебе не придется выполнять его в одиночку. Тебе поможет мама. У тебя есть преимущество, ведь ты уже успела попрактиковаться. Твоя последняя задача была генеральной репетицией, пробным запуском этого задания. А теперь отправляйся в мою комнату. Или, лучше сказать, в комнату, которая больше никому не принадлежит и заполнена хламом, с которым ты не расстаешься.

Полагаю, ты уже задавалась вопросом, зачем я купил так много белой краски, полимерной пленки и малярного скотча. Из-за этого. У тебя есть время до конца месяца, чтобы убрать мои вещи. Нужно выбросить все. Ну, по крайней мере, почти все. Я уговорил перевозчика, чтобы каждая из вас могла сохранить что-то мое. Как маленькое воспоминание. Поначалу он был против, но, в конце концов, согласился. Только, чтобы не было недоразумений, Лиз: одна вещь, не больше. Это сделка. Иначе он не возьмет меня с собой.

Я знаю, для вас все это будет нелегко, но это всего лишь вещи. Они не я, они мне больше не принадлежат, и они мне безразличны. Если честно, я буду рад, если они исчезнут. Они похожи на паутину, которая удерживает меня в моей прежней жизни. Большинство вещей не нужны, Лиз. Я понял это слишком поздно. Но ты умнее меня. Может быть, теперь ты это уже осознала.

Несколько дней назад, когда я был на пути сюда, то сидел в гребной лодке и смотрел вниз, на дно мира. На огни и на тебя. Многое произошло с тех пор, как меня не стало. Многое изменилось – особенно ты. Ты превратилась в свое собственное солнце и перестала быть моей луной. И это хорошо, Лиз. Ты можешь держать меня в своих мыслях, сколько захочешь, но можешь и забыть обо мне. На несколько дней или недель. Или месяцев. Или даже дольше. Я знаю, что ты любишь меня. Если я и знаю что-то, то это.

В следующий раз я свяжусь с тобой в начале июня. Но не волнуйся. Я время от времени буду заглядывать к тебе. Наверное, в твоих снах. Говорят, умершие любят являться в сновидениях. Ты знала? Я уже несколько раз читал об этом. Если задуматься, это вполне логично. Я не могу представить себе лучшее место, где можно было бы встретиться, чем на пороге сознания. Мы просто встречаемся между мирами, Лиз. Как тебе такое? Когда я понадоблюсь тебе, то буду там. Наверное, где-то у воды. И тогда мы поплывем вместе.

Я безумно люблю тебя, сестренка. И даже смерть не может этого изменить.

Я вернусь в июне.

В тот же день, 20:12

Артур достает из холодильника две бутылки пива Tegernseer, открывает их и протягивает одну мне. Я бы очень хотел рассказать ему, что сказал Луизе, почему она ушла. Но не могу заставить себя это сделать.

– Я просто предполагаю, что ты ничего не рассказывал ей… – начинает Артур.

– Это неправда, – говорю я. – Она знает, что мой биологический отец повар, что у него есть ресторан в Берлине и что я никогда с ним не встречался. – Я делаю из бутылки глоток, а потом добавляю: – И еще она знает, что Айрис живет в Дахау.

Артур изумленно смотрит на меня.

– Хорошо, что ты рассказал ей об этом. Это начало.

– Я бы предпочел скрыть это от нее, – говорю я.

– Но не скрыл.

– Нет.

– Что помешало тебе рассказать ей все? – спрашивает Артур.

– Ненавижу говорить об этом, – отвечаю я. – Я даже думать об этом не хочу.

Потому что, когда делаю это, фрагменты возвращаются. Образы и чувства ребенка, который сознательно почти ничего не помнит и все равно ничего не забыл. Это осадок, который выдерживает все. Все, что когда-то произошло, со временем размывается. Но то, что мы чувствовали при этом, остается таким же четким. Эмоции не бледнеют. Они отображаются в нас.

– Мне просто хочется, чтобы я мог оставить все это дерьмо позади.

– Тебе следует поговорить об этом с Луизой, – говорит Артур.

– Ни в коем случае. Я не хочу обременять ее еще и этим.

– Ей было бы с тобой намного легче, если бы она знала правду.

– А что, похоже, будто меня это беспокоит? – возражаю я.

– Прекрати пороть чушь, – говорит Артур. – Ты один из лучших людей, которых я знаю, и тебе это известно. – Он делает паузу. – Но если не знать твоей истории, понять тебя практически невозможно.

– Знаю, – говорю я, – но рассказать ей не могу.

– Почему же?

– Потому что я ненавижу себя в роли бедного маленького мальчика, ясно? – набрасываюсь на него. – Не хочу, чтобы она видела меня таким. Я больше не такой. Я уже не так слаб.

– А ты считаешь Луизу слабой?

Я поднимаю глаза.

– Что? – раздраженно спрашиваю я. – Конечно, нет.

– Если ты не считаешь Луизу слабой, то почему она должна считать слабым тебя?

– Потому что я таким и был.

– Ты был ребенком. Беззащитным ребенком. Ты ничего не мог с этим поделать. И не сделал ничего плохого.

Я пытаюсь дышать, но чувствую, что мне не хватает воздуха. Как будто моя грудная клетка слишком тесна.

У меня всегда были синяки. Они были почти черными. Моя мать говорила всем, что я сорванец. «Что поделаешь, таковы мальчишки», – говорила она. Но я не был сорванцом. Я мог быть настолько тихим, что меня никто не замечал. Таким тихим, словно меня и не было вовсе. Как будто меня не существовало.

Иногда воспоминания горят во мне, как огонь. От самых глубин до вершины сознания. И настоящее накладывается на них слоями. Как осадок. Как одеяло, которое пытается задушить прошлое. Но где-то в глубине души оно продолжает тлеть. Большую часть времени я этого не чувствую, но потом раздается звонок. Или приходит письмо, в котором она пишет, что любит меня, пишет о том, как ей жаль и как много она обо мне думает. Что ей нужен еще один шанс. Только последний шанс.

Эти пустые слова подобны внезапному потоку воздуха, снабжающему пламя кислородом.

И тогда все начинается сначала.

Мама вернулась с курсов повышения квалификации. Когда я открываю дверь квартиры, она сидит в прихожей на своем чемодане. Туфли все еще на ней. В одной руке ключи от дома, а в другой – телефон. Ее взгляд устремлен в потолок. Глаза – остекленевшие и красные.

– Ты получила от него письмо.

Она кивает и вытирает слезы со щек, но следующие не заставляют себя ждать. Внезапно, сидя там, на своем чемодане, она кажется совсем маленькой и потерянной. Словно больше всего на свете ей хочется все бросить и сбежать.

– Если мы вычистим его комнату, – говорит она, и ее голос срывается, – он и в самом деле уйдет.

– Он давно уже ушел, – говорю я.

Она начинает рыдать. А я закрываю за собой дверь квартиры.

Суббота, 6 мая, 17:41

Мы начали убирать комнату Кристофера рано утром. Вскоре после семи. Мы устали, но, казалось, каждая из нас хотела как можно быстрее покончить с этим. Как с болезненной процедурой у стоматолога или как если бы мы участвовали в исследовании, изучающем поведение человека в эмоционально стрессовых ситуациях. Я и моя мать, отрезанные от остального мира. Двое чужих людей, которые на самом деле знают друг друга, заперты в комнате, напоминающей им обо всем, о чем они не хотят вспоминать. Мы были вежливы, обходительны и очень старались. Это было ужасно.

Она: С чего хочешь начать?

Я: Мне все равно. Как тебе удобнее.

Она: Нет, как тебе.

Я: Честно говоря, я не знаю, с чего начать.

Она: Что, если ты займешься шкафом, а я – письменным столом?

Пауза.

Она: Можно и наоборот. Меня устроит любой вариант.

В конце концов, мы просто с чего-то начали. С чего, я уже не помню. Каждый сам по себе. Мы почти не разговаривали друг с другом. Теперь мы сидим на пустом участке пола среди хаоса и едим бутерброды. Я стараюсь не думать о Джейкобе, но все равно думаю о нем. Он не связался со мной. А я – с ним. Минг сказала, чтобы я дала ему время. Мой инстинкт подсказывает, что надо бы ему позвонить.

Мама кладет свой бутерброд на тарелку и лезет в один из открытых ящиков стола рядом с собой.

– Это уже седьмой старый телевизионный журнал, что я нахожу, – говорит она, качая головой, и показывает мне апрельский номер телевизионного журнала Hörzu за 2012 год. Шел «Парк Юрского периода». Увидев это, я не могу не улыбнуться. Иначе не выходит. Эта так похоже на моего брата.

– Кристофер действительно ничего не выбрасывал. Даже квитанции.

– По-моему, он этого вообще не замечал, – говорю я.

– Я тоже хотела бы не замечать этого, – отвечает она, и я смеюсь. – Честно говоря, это почти невыносимо.

– У меня такое ощущение, что он делал все это нарочно, – говорю я.

– Ты думаешь, он насобирал все это, чтобы нам было что выбросить? – она вопросительно поднимает брови и указывает на телевизионный журнал. – С 2012 года?

– Ладно, – говорю я, пряча улыбку, – думаю, это маловероятно.