Аннэ Фрейтаг – Вечность в тебе (страница 28)
Ее голос тверд и честен, поэтому я надеваю ботинки, снимаю куртку с крючка и кладу ключ в карман.
Пока мы спускаемся, наши шаги эхом отдаются в тишине, а когда выходим на улицу, воздух встречает нас приятной свежестью. Мы идем бок о бок, ничего не говоря. До площади Роткройцплац и далее вдоль по улице в сторону замка Нимфенбург. Несколько раз наши руки соприкасаются. Ее теплые, мои холодные. Мы идем к дому Луизы. Все это время мы не говорим ни слова.
Мне нравится, что с ней это получается. Большинство людей все болтают и болтают. Постоянно. Будто совсем не выносят тишины. Позднее мы стоим перед дверью Луизы, и она ищет свой ключ.
– Мне нужно быстренько кое-что забрать, – говорит она.
– Ладно, – отвечаю я.
– Это не займет много времени. Скоро вернусь.
Я усмехаюсь.
– И тогда ты расскажешь мне, что мы затеяли?
Она сует мне в руку свой смартфон и говорит:
– Пин-код 8297. Прочти последнее электронное письмо и узнаешь, что мы затеяли.
Это больно. Чертовски больно. Будто сотни иголок впиваются в тебя одна за другой.
– Постарайся расслабиться, – говорит Даниэль.
«И как я должна расслабиться?»
– Подумай о чем-нибудь другом, – говорит он, и его игла снова впивается в кожу. И я стараюсь. Пытаюсь думать о чем-то другом. Обо всем, только не о боли. Но ничего не выходит. Я не могу думать ни о чем другом. Я – боль.
– Это не займет много времени… Скоро уже все.
Я закрываю глаза и дышу. Вдыхаю и выдыхаю. Снова и снова. Я сосредотачиваюсь на своих ребрах, на том, как они растягиваются. Но это больно. Это так больно.
Я хочу, чтобы все прекратилось, но это не прекращается.
– Большая рыбка готова, – произносит Даниэль. Кажется, он доволен.
Слезы бегут из моих глаз. Не знаю отчего. Из-за боли или оттого, что большая рыбка готова. Может быть, виной тому и то, и другое. Но, может быть, что-то совершенно иное. Я плачу беззвучно. А потом игла вонзается снова. Она проникает сквозь несколько слоев кожи. Она ранит.
Но как только эта рана заживет, она превратится в воспоминание. Мой брат и я.
Я сглатываю – получается громко. Пытаюсь избавиться от комка, который расползается по горлу, и в этот момент чувствую руку Джейкоба. Он берет мою ладонь и крепко держит ее в своей. Его пальцы теплые, мои холодные. И боль тут же стихает. Словно какая-то ее часть перетекает к нему. Как будто он – мое болеутоляющее. Может быть, разделенное страдание и правда половина страдания. Или хотя бы уменьшенное.
Я отчаянно сжимаю руку Джейкоба, потому что не могу говорить, а он сжимает мою, потому что понимает. Потому что он понимает меня. Даже без слов.
И это помогает мне выдержать. Я просто лежу и дышу, пока Даниэль не заканчивает делать маленькую рыбку.
Пятница, 7 апреля
Мы с Луизой стоим в ванной. Я – за ее спиной. Последние несколько дней я ухаживаю за ее татуировкой, потому что она располагается в таком месте, куда самой Луизе не добраться. Поэтому я меняю пластырь и смотрю, хорошо ли заживает рана. Луиза стягивает через голову футболку, и я в очередной раз пытаюсь не замечать тот факт, что на ней, не считая джинсов, надет лишь бюстгальтер.
Включаю песню «3 Rounds and a Sound» инди-группы Blind Pilot и гадаю, догадывается ли она, что это не оставляет меня равнодушным. Находиться к ней так близко. Я мог бы спросить ее, но не делаю этого и задаю этот вопрос только себе. Потому что боюсь ее реакции. Я даже не знал, насколько не уверен в себе, пока не встретил Луизу. Прежде я чувствовал неуверенность в детстве. Но это было другое.
Луиза смотрит вниз, а мой взгляд упирается в квадратный пластырь на ее шее и опускается вниз по ее спине. До пояса брюк, сидящих низко на бедрах. Чуть ниже двух ямочек. Со спины она похожа на скрипку. Эти моменты с ней в ванной до странности интимны. По крайней мере, для меня. Хотя, в сущности, ничего не происходит. Конечно, если смотреть со стороны.
Мое дыхание касается ее шеи. Потом – мои руки. Ее кожа теплая и мягкая. Я сглатываю, снимаю пластырь и кладу его на полку рядом с раковиной.
– Ну и? – спрашивает Луиза. – Как она выглядит? Хорошо заживает?
– Да, – отвечаю я, – даже очень хорошо.
Я рассматриваю двух синих рыбок, которые, как маленькие стражники, восседают на самой выступающей косточке ее позвоночника. Они действительно выглядят так, словно были нарисованы шариковой ручкой. Как на образце. Я промакиваю это место куском кухонного полотенца. Очень осторожно. Пока оно не становится совершенно сухим.
Далее следует та часть этого ритуала, которая нравится мне больше всего. Секунды, в течение которых я наношу мазь и кончиками пальцев распределяю ее по татуированной коже. Мягко массирую ее. Это всего лишь мгновения. И они очень быстро заканчиваются.
Музыка все еще играет, а Луиза уже одевается. Я стою и завинчиваю крышку на тюбике с мазью. Больше всего мне сейчас хочется обнять Луизу сзади, совсем ненадолго. Но я этого не делаю. Вместо этого отворачиваюсь и мою руки.
– Мне очень жаль, что тебе приходится это делать, – внезапно говорит Луиза.
– Это не проблема.
– Ну, если честно, я буду по-настоящему рада, когда мне больше не придется раздеваться перед тобой до полуголого состояния.
Эта фраза словно удар. Если бы я находился на ринге, то был бы нокаутирован.
Стараясь не показать этого, я смотрю в сторону, не желая признаваться себе в том, что мне уже и так известно: то, что между нами, кажется мне чем-то большим. Большим, чем должно быть. Большим, чем мне хочется.
И явно большим, чем для Луизы.
Сегодня Джейкоб был не таким, как обычно. Совсем другим. Еще одна грань тишины. Почти отталкивающей. Наверное, ему не особенно нравится обрабатывать мою татуировку. Скорее всего, это действует ему на нервы. Сначала я просто появляюсь перед его дверью, а потом ему еще и приходится менять мои отвратительные пластыри. Казалось, его это не беспокоило. Во всяком случае, я так думала. Сегодня утром в ванной все было нормально. Но потом все внезапно изменилось. Он не из тех, кто много разговаривает, и мы в этом похожи. Обычно говорят наши взгляды. Это что-то вроде языка жестов, но глазами. Или как субтитры. Мы с Джейкобом полны подтекста. Но тут он даже не смотрел на меня. И вдруг между нами наступила полнейшая тишина. Никакого подтекста. Никаких маленьких жестов, которые украшают молчание и превращают нас в своего рода тайное общество, о котором никто ничего не знает. Не было вообще ничего. Только тишина.
Но, прощаясь со мной, он улыбнулся. И это была та красивая улыбка. Та, что нравится мне больше всего. Он нечасто так улыбается.
После его ухода я убрала кухню и ванную. Застелила свежее белье. И отправилась за покупками. И среди полок супермаркета я поняла, что всю свою жизнь стараюсь не быть никому обузой. Казаться невидимкой. В конце концов, у моих родителей и так хватало забот. С Кристофером, его эпизодами, депрессиями, вспышками гнева и этим неопределенным страхом, что он может как-то навредить себе. Так я и стала призраком. Не больше, чем дуновением ветра. Как будто меня и вовсе не было.
И даже здесь, в квартире Артура и Джейкоба, я старалась быть как можно незаметнее. Вначале я и сама не замечала этого. Наверное, потому что с годами это стало такой частью меня, что я уже не умела жить иначе. Нежелание быть обузой принадлежит мне так же, как руки и ноги. Джейкоб снова и снова говорил, что я могу принять здесь душ, но я этого не делала. Я в основном принимаю душ в спортклубе, и никогда – у Джейкоба дома. Пару раз я предлагала купить продукты или сделать уборку и думала, что это будет самое меньшее, что я могу сделать, пока там живу, но Джейкоб сказал «нет». Он просто сказал: «Ты все равно почти ничего не ешь». Но это неправда. Я – дополнительный человек, и кто-то должен за это платить. А если этого не сделаю я, это сделает он. А я этого не хочу.
Может быть, действительно будет лучше, если я вернусь домой? Если верну Джейкобу его комнату. В конце концов, я никогда не спрашивала его, нормально ли он относится к моему присутствию. К тому, что он разделяет со мной свою жизнь. Не получая ничего взамен. Фактически я не оставила ему выбора. Я просто стояла перед его дверью. И знала, что он меня не прогонит.
Бабушка раньше всегда говорила: «Хороший гость знает, когда пора уходить». Если это правда, меня не назовешь хорошим гостем. Я осталась, потому что не хотела идти домой. Потому что здесь мне хорошо. У Джейкоба. Рядом с ним. Но все это не должно быть его проблемой. Я не должна быть его проблемой.
Поэтому я собрала свои вещи. По крайней мере, их было немного, и я справилась с этим быстро. Но далось это мне нелегко. Мне нравилось, когда моя зубная щетка стояла в стакане вместе со щеткой Джейкоба. А рядом – щетки Артура и Джулии.
Дома она снова будет одна. Как и я.
Когда я закрываю за собой дверь квартиры, часы показывают 14:29. В подъезде дома после проливного дождя пахнет прохладой и сыростью. Ощущение весны отсутствует напрочь: везде сырость и холод. Это такой холод, который проникает вам в самые кости и никуда не уходит.
Я прохожу по полутемной лестничной клетке, вниз по лестнице на второй этаж. Рюкзак у меня на плечах не тяжелый, но нести его вроде как больно. Дополнительная эмоциональная нагрузка. Когда я появляюсь на пороге кабинета доктора Фалькштейна, меня охватывает странная меланхолия. Этот момент ощущается как еще один конец.