Аннали Ньюиц – Альтернативная линия времени (страница 54)

Утром на следующий день в доме царила та же самая пугающая тишина, что и ночью. Натянув джинсы и кроссовки, я спустилась вниз, напряженная, готовая к бою. Однако отец уже уехал в мастерскую, а мать разговаривала по телефону, обсуждая предстоящие выборы совета попечителей школ округа Орандж. Она лишь на секунду оторвалась от блокнота, исписанного ее аккуратным почерком, очень разборчивым, чтобы упростить для учеников списывание заданий с доски. Почувствовав на себе ее взгляд, я задержалась, ожидая реакции, однако мать практически сразу же вернулась к своему блокноту.

Я налила себе кофе и сделала тосты, войдя в привычную роль – притворяться, будто все в порядке. На столе валялась «Лос-Анджелес таймс», и я усилием воли заставила себя прочитать раздел юмора, прежде чем с тревогой перешла к новостям. Здесь была более пространная, чем в «Уикли», статья о новом поведении Машин, однако в основном говорилось о том, что Индия, скорее всего, выйдет из Хронологической академии и создаст свой собственный регулирующий орган. Собственно о науке в статье речь не шла, и у меня не осталось ничего, чтобы отвлечь внимание от тревоги по поводу событий прошлой ночи. После моего ухода Лиззи проследила за этим типом Эллиотом и убила его? Что означало заявление Тесс о том, что она помнила линию времени, в которой я покончила с собой?

– На тебя наложены строгие ограничения до самого твоего отъезда в университет, – вдруг заговорила мать. Завершив телефонный разговор, она перешла на тот безликий тон, каким предпочитала раздавать наказания. – Мы с отцом поговорим с тобой о твоем поведении вечером.

Я была готова к этому, особенно к тому, что родители оставили крики на вечер, когда оба вернутся с работы. Умом я понимала абсурдность ситуации, поскольку уже на следующей неделе мне предстояло переселиться в общежитие, и все-таки поймала себя на том, что на глаза наворачиваются слезы. Такое случалось всегда, когда у меня возникали неприятности в отношениях с отцом. Подобно рвотным позывам, эту физическую реакцию я не могла контролировать. Но по крайней мере сейчас мне удалось очистить глаза, моргнув несколько раз, и избавиться от комка в горле, сглотнув его, после чего я кивнула матери.

– Ты понимаешь, что это значит? Ты не выйдешь на улицу до тех пор, пока мы не вернемся домой. Не будешь говорить по телефону, никого не пригласишь в гости.

– Да, я все понимаю.

Пока мать выезжала из гаража, я думала о Тесс. По крайней мере, где-то там, в будущем, был человек, который понимал, какая дерьмовая обстановка у меня в семье. Пусть даже на самом деле это была Лиззи или какая-то ее версия. Я до сих пор не совсем разобралась, как все это работает. Мне было страшно думать о какой-то другой линии времени моей жизни. Со слов Тесс получалось, что я продолжила дружить с Лиззи и убивать людей. И, наверное, этого хватило, чтобы у меня возникло желание свести счеты с жизнью. И все-таки я гадала, чем еще я отличалась от той, другой, Бет, о чем Тесс не знала. Например, возможно, где-то на пути ждал новый жуткий кошмар, еще один побочный эффект, порожденный нашей дружбой. Быть может, прыжок с моста явился эмоциональным рефлексом, таким же, как слезы, неконтролируемой реакцией, охватившей мое тело. Или же я планировала это на протяжении нескольких недель.

Вероятно, мне было не суждено это узнать. Я не знала, какие именно перемены произошли, но эта версия меня умирать не хотела. А хотела я как можно скорее покинуть отцовский дом и больше никогда сюда не возвращаться. В понедельник мне предстоял переезд в общежитие Дикстра-Холла. То есть пять дней ограничений, и меня здесь не будет.

Эти мысли поддерживали меня несколько часов спустя, когда настала пора ужина и все было готово для «разговора». Отец всегда начинал с того, что они с матерью видят некий рисунок в моем поведении, говорящий о том, что в основе своей я ужасный человек. Мое непослушание являлось симптомом всех моих недостатков. Я была скрытной, ленивой, лживой и, несмотря на свой юный возраст, уже начала скатываться.

Во время всех таких нравоучений я держалась, сосредоточенно уставившись в угол обеденного зала. Эта точка находилась у отца над головой, поэтому со стороны казалось, будто я внимательно его слушаю, однако на самом деле я размышляла о содержании кальция в белой извести, о цементной штукатурке под ней, о целлюлозе и минералах, составляющих скелет дома. Когда это надоедало, я вспоминала, как впервые увидела «Черную Образину» на сцене, как впервые услышала «ВСТАВАЙ, ВСТАВАЙ!» в исполнении Великолепной Гарсии. Я размышляла о рисунке на обложке альбома «Наше время украли», с изогнутой каменной стеной Машины, стоявшей нетронутой миллионы лет назад, задолго до того, как человечество научилось вмешиваться в свою историю. Если мне удавалось полностью сосредоточиться, отцовское лицо исчезало, как и его голос. Оставались только я, молекулярная структура нашего дома и песни о том, как разбить вдребезги хронопатриархат.

– Мы настроены серьезно, Бет. Если ты не возьмешься за ум, все будет кончено. Ты можешь распрощаться с общежитием. Мы не станем за него платить. Ты останешься жить здесь и будешь ездить на занятия вместе с отцом. А если ты это не потянешь, мы перестанем платить и за обучение. – Мать скрестила руки на груди.

Я подумала про свой крошечный счет в банке, подпитываемый деньгами на карманные расходы, которые мне выдавали каждую неделю, и летними подработками. Если родители отрежут мне финансирование, сама платить за место в общежитии я не смогу. Я в ужасе уставилась на мать, не в силах вымолвить ни слова. Надежда поступить в университет и уехать от родителей была тем единственным, что позволяло мне сохранять рассудок. Что, если я буду вынуждена остаться здесь, без спасительной лазейки?

– Ты должна заслужить право учиться в университете, Бет, – медленно, раздельно произнес отец. – Ты должна доказать нам, что у тебя есть желание учиться. Раз ты нарушаешь правила, очевидно, ты еще не готова к такому уровню ответственности.

Я больше не могла отключиться от этого разговора. Если я не сделаю то, что говорят родители, моя жизнь будет кончена. Меня охватила такая паника, что я никак не могла взять в толк, чем же именно мне угрожают. Родители уже приняли решение прекратить мое финансирование? Они сейчас говорят, что я вообще не буду учиться в университете или только что не смогу жить в общежитии? У меня разом отняли все, на что я опиралась.

– Я все понимаю, – натянув лицо примерной дочери, истово закивала я.

– Мне хотелось бы тебе верить, однако ты уже столько раз подводила нас. – В отцовском голосе прозвучала грусть. – Ну как мы можем верить тебе после того, что ты сделала?

Вот в чем заключалась проблема настроиться на то, что говорили родители во время подобных нравоучений. В определенный момент становилось невозможно понять, чем именно они расстроены. Очевидно, родители не «грохнули» бы мое высшее образование только за то, что я ходила в доме без обуви. Но до сих пор я еще никогда не уходила из дома без разрешения, поэтому сейчас не понимала этого «уже столько раз». Тесс назвала моего отца психически больным, однако трудно было поверить в это, когда он сидел передо мной, а мать во всем с ним соглашалась. Они оба говорили так убедительно. Я порылась в памяти, ища другие преступления, возможно, совершенные мною, проступки настолько вопиющие, что заслуженным наказанием за них было лишение возможности учиться в университете. А что, если родители прознали про все те концерты, на которые мы с Лиззи тайком ходили на протяжении последнего года? Прознали про аборт? Или я совершила что-то такое, о чем не помню?

У меня по щекам потекли слезы, и я ничего не могла с этим поделать. Я чувствовала, что, если попытаюсь заговорить, голос у меня будет так дрожать, что это станет дополнительным унижением. Поэтому я молча сидела и слушала, как отец подробно объясняет, что я ничто и абсолютно ничего не заслуживаю. Если бы я не слушала, если бы скрылась в зияющем отверстии древней Машины, я навлекла бы на себя дальнейшие наказания. Мне не оставалось ничего другого, кроме как впитывать в себя родительские нотации. Каждое слово.

В кино отъезд в университет изображают слезным расставанием, когда родители суют своим детям пакеты с выпечкой и говорят что-нибудь вроде «Не забывай писать!». По дороге от Ирвина до Лос-Анджелеса мои родители не промолвили ни слова. Мать составила своим аккуратным почерком список, перечислив все наши новые правила и соглашения. Мне нужно будет каждый вечер звонить из телефона-автомата в общежитии домой, подтверждая, что я на месте. Мне нужно будет отправлять родителям ксерокопии своих конспектов, чтобы они могли отслеживать, как я занимаюсь. Я должна буду учиться только на «отлично». Перед тем как выйти из машины, я должна была подписать соглашение. Эту мысль мать почерпнула из какой-то книги о том, как вести себя с «проблемными» учениками.

Отец помог мне отнести вещи в комнату в общежитии, где мне предстояло жить вместе с еще одной девушкой. Когда мы вошли, моя новая соседка стояла посреди комнаты, разглядывая двухъярусную кровать.

Ее лицо тотчас же расплылось в широкой улыбке.