Anna – Лепестки на волнах (страница 61)

Постепенно у него зародились сомнения: почему именно кинжал? Почему не перстень, не какая-то драгоценная побрякушка? Кинжал, да еще несколькими годами ранее подаренный обманутым мужем. Странный знак внимания возлюбленного.

Конечно, дело нечисто, но чем дольше дон Мигель думал обо всем, тем больше видел неувязок. После свадьбы племянник приезжал считанные разы. Любовники могли бы встречаться где-то вне стен его дома, но де Эспиносе казалось, что как Беатрис, так и Эстебан не просто не питали взаимной приязни, но и сторонились друг друга. Были ли способны они так притворяться? Разум твердил, что да, и низость человеческая не имеет границ, а сердце упрямо сопротивлялось.

Беатрис явно что-то скрывала, кроме того, здесь был замешан Эстебан. Это вновь вызывало глухой гнев и желание во что бы то ни стало добиться от жены ответа. А затем дон Мигель вспоминал, с каким отвращением она смотрела на него, и лишь криво усмехался.

Не совершил ли он самую ужасную ошибку в своей жизни, позволив бешеной ревности взять над собой верх? Он все чаще задумывался об этом. Вероятно, поэтому тяжелая усталость все сильнее охватывала его, а доселе привычные неудобства морских походов начали тяготить.

Сердечный приступ беспощадно напомнил ему о быстротечности отпущенного смертным времени и о поздней осени его собственной жизни, и еще сильнее поколебал представления де Эспиносы о том, что он должен, а что – нет. Он прятал под иронией свою тоску. И подавлял желание прижаться губами к нежным рукам жены.

В феврале, отправляясь в очередное плавание, дон Мигель взял кинжал с собой и однажды вечером, поддавшись порыву, швырнул его за борт. Закатное солнце кроваво сверкнуло на золотой насечке клинка, а затем тот исчез в бурных зеленоватых водах Атлантики. На краткий миг де Эспиноса ощутил покой. Но… Сможет ли когда-нибудь Беатрис простить его?

Де Эспиноса вернулся в последний день февраля, с утренним приливом. Именно в этот день Беатрис твердо решила успокоиться и не пошла на мол. В доме поднялась обычная суета, а молодая женщина при виде мужа внезапно ощутила радость. Ей пришлось даже побороть порыв подскочить к нему, как она, бывало, делала в Санто-Доминго, не обращая особого внимания на приличия. Дон Мигель внимательно посмотрел на нее и поклонился, а Беатрис кольнуло нечто, сродни разочарованию, – он не дотронулся до ее руки.

– Все ли… было благополучно, дон Мигель?

Она многократно задавала этот вопрос, но сейчас ее голос дрогнул.

– Благодарю вас, более чем, – улыбнувшись уголками губ, ответил де Эспиноса.

– Я волновалась, – сама не зная, почему, призналась она, – вас так долго не было…

Взгляд дона Мигеля стал пытливым, словно он желал проникнуть ей в самую душу.

– Моряку всегда отрадно, когда его ждут дома, – помолчав, проговорил он и еще раз поклонился жене.

Смущенная Беатрис потупилась и больше ничего не сказала.

За обедом она украдкой рассматривала де Эспинозу. Его лицо покрывал легкий загар, и в целом он не выглядел утомленным. Болезнь отступила, и Беатрис надеялась, что на достаточно долгий срок.

Дон Мигель же, напротив, в открытую изучал ее, и когда их глаза встречались, Беатрис быстро отводила взгляд, с досадой чувствуя, как кровь приливает к ее щекам. Впрочем, это не мешало им вести беседу – впервые за многие месяцы, и она даже несколько раз рассмеялась, когда муж поведал ей забавные эпизоды плавания.

После обеда Рамона увела детей посмотреть на последнее представление бродячих артистов перед началом Великого поста, а Беатрис ушла на кухню: она хотела приготовить для мужа вино с корнями Астрагалиуса, оказывающего укрепляющее действие. Пока корни настаивались в горячей воде, она поболтала немного с Маргаритой и отдала распоряжения насчет ужина. Выждав положенное время, она перелила настойку в кубок с вином, затем добавила туда ложку меда.

Осторожно неся поднос с кубком, Беатрис поднялась на второй этаж. Она полагала, что де Эспиноза в своем кабинете, служившем так же хранилищем для тех книг, с которыми ее мужу было трудно расстаться. Этот дом значительно уступал размерами их особняку в Санто-Доминго, и казался ей гораздо уютнее.

«Вот если бы только зима не была такой холодной!» – тут же вздохнула Беатрис.

Дон Мигель действительно был в кабинете, он с некоторым удивлением посмотрел на вошедшую жену.

– Уж не очередное ли зелье по рецепту отца Кристиана в этом кубке?

– Нет, это рецепт монахинь из Ла Романы, – с обманчивой кротостью ответила Беатрис.

– Я прекрасно себя чувствую, – поспешил уверить ее де Эспиноза, косясь на кубок, – Ваши отвратительные травяные отвары тем не менее подняли меня на ноги. Так что нет никакой необходимости…

Беатрис поставила поднос на стол и улыбнулась: ее начал забавлять этот спор:

– Дон Мигель, на этот раз вкус достаточно приятный.

– Верится с трудом, – Он не собирался уступать так быстро. – Откуда вам знать, какого вкуса это… этот напиток?

– Чтобы у вас не оставалось сомнений, я… попробую его, – Беатрис поднесла к губам кубок и отхлебнула настойку.

Дон Мигель уставился на алые от вина губы жены. Ему в голову пришла простая, и в то же время приводящая его в отчаяние мысль: он был бы рад пить с ее губ худшую горечь, чем намешанную в том чертовом пойле, которым она потчевала его долгих две недели!

– Хорошо, – криво усмехнулся он, с трудом отрывая взгляд от ее лица. – Давайте ваше… э-э-э лекарство.

Напиток оказался приятным, горько-сладким, с пряными нотками и почти понравился ему.

Беатрис молча стояла рядом с креслом, ожидая, когда муж допьет вино.

– Вы как будто опасаетесь, что я выплесну вино в окно, – не удержался он от иронии.

«И в самом деле, кто-то из слуг уберет кубок, почему я не ухожу…» – подумала она, но вслух сказала:

– Возможно, вам понадобится вода, чтобы перебить плохой вкус. И это даже не лекарство, астрагалиус поддержит ваши силы.

– Право, вы так заботливы, что я начинаю думать… – пробормотал де Эспиноса и нахмурился.

– Что… думать? – с забившимся сердцем спросила Беатрис.

– Ничего, донья Беатрис, – поставив пустой кубок на стол, он отвернулся к окну.

Беатрис смотрела на резко очерченный профиль Мигеля, суровую складку у губ, обильно посеребренные сединой волосы, и осознание его гордого одиночества и неизбывной боли вдруг нахлынуло на нее. И тогда ее сердце затопила нежность к мужу.

– Мигель, – прошептала она, затем наклонилась к нему, и, взяв его лицо в свои ладони, мягко повернула к себе: – Мигель…

В его глазах было изумление, кажется, он хотел что-то сказать… или, может, отстраниться? Но Беатрис уже тянулась к его твердо сжатым губам. И прильнув к ним своими, вновь ощутив их вкус, она больше не думала ни о чем.

Де Эспиноса развернулся к ней, его руки осторожно коснулись ее плеч, затем он притянул жену к себе. Он не хотел задаваться вопросом – почему после стольких месяцев отторжения, она снова рядом, он просто наслаждался ее близостью. Беатрис опустилась на колени мужа, обвивая руками его шею, и де Эспиноса судорожно вздохнул, прикрывая глаза: Беатрис, его драгоценная жена, вернулась к нему!

– Я не мог и надеяться… что это еще возможно между нами… – прошептал он едва слышно, гладя Беатрис по спине.

– Мигель, я…

– Не надо, – прервал он, – не говори ничего, просто будь… Нет, скажи: простишь ли ты меня?

– Я простила… – очень тихо ответила она и уткнулась лицом ему в грудь.

Остаток дня прошел для Беатрис как в полусне. Она пыталась понять, что побудило ее бросится в объятия мужа.

«Получается, я люблю его? Как прежде?» – с удивлением спрашивала она себя и сразу же отвечала: «Нет, не как прежде… а как?»

Она вдруг осознала, что испытывает к нему не пылкую страсть, как в начале их брака, а нежность, которая ласковым теплом наполняла ее душу.

Они разговаривали о каких-то пустяках, не касаясь ни их бурной ссоры, ни примирения, и Беатрис ловила на себе взгляды Мигеля, светящиеся недоверчивой радостью, и в то же время испытующие. Больше всего она удивлялась охватившему ее томлению, ее тело будто пробуждалось ото сна. Она желала мужа, его поцелуев и ласк, желала, чтобы он вновь любил ее… Несмотря на волнение, она уснула, и впервые за долгое время ее сон был глубок. На следующее утро молодая женщина поднялась довольно поздно и с разочарованием узнала от Мануэля, что дон Мигель отбыл по делам.

«Он ничего не сказал мне».

С другой стороны, за последнее время это стало уже обыденностью для них, но Беатрис огорчилась.

День пролетел в хлопотах, и она старалась отгонять грустные мысли. Дон Мигель не вернулся к ужину, в этом также не было ничего необычного, и Беатрис, вздохнув, распорядилась накрыть стол в ее крошечной гостиной. Уже в постели ей подумалось:

«А если он… опять болен, ведь приступ может случиться в любую минуту!»

Она даже села и спустила ноги на пол, но затем, сердито тряхнув головой, велела себе унять разыгравшее воображение и легла обратно.

Наутро, когда она вошла в зал, де Эспиноса был там. В камине горел огонь: хмурое утро скорее напоминало о ноябре, чем о начале весны.

– Отвратительная погода, донья Беатрис, – сказал де Эспиноса вместо приветствия.

– Не могу не согласиться с вами, дон Мигель, – ответила она и добавила с мягкой иронией: – Но ведь благодаря ненастью я имею удовольствие видеть вас.