Анна Змеевская – Обручённые Хаосом (страница 23)

26

Не показалось. Стоило только отойти от дома на пару десятков метров, кошачий нюх предательски доложил — я здесь не одна. И этот запах я бы узнала где угодно.

— Хота гро Маграт! — возмущённо завопила, уперев руки в бока. — Не смей шпионить за мной из-за кустов, как какой-то ебучий маньяк! А ну, тащи сюда свою косолапую задницу, пока я не выволокла тебя за ухо!

Ответом мне стал негромкий рык, больше похожий на ворчание вредного старика. И отчётливое чавканье. Он что, чернику мою там жрёт?!

Ну да, именно что жрёт и ничуть не стесняется — я всего-то пару шагов сделала, и в носу защекотало от сладкого аромата спелых ягод. Моих любимых, между прочим!

— Маграт, а ну вылезай, это моё!

И вот даже загадочного медвежьего языка знать не надо, чтобы понять — меня то ли послали, то ли объяснили, что и чьё тут на самом деле. Но из своего укрытия Хота всё же выбрался — кажется, ещё более огромный, чем прежде, светло-бурый и откровенно недовольный. Подошёл вплотную, смешно фыркнул, плюхнулся на необъятный медвежий зад, ткнулся носом мне в ногу и коротко лизнул бедро шершавым языком.

— Да чтоб тебя, не могу же я собачиться с мишуткой, — посетовала, не без удовольствия запустив обе руки в густой мех. — Ты слишком миленький!

Ответом было негодующее ворчание — мол, вовсе я не миленький, а очень даже злой и страшный, так что нечего тут попирать мою мужественность. Я лишь фыркнула и почесала его за ушами, точно большую собаку. Знаю же, ему так нравится. Медведь довольно зажмурился, потыкался мне в ладонь, затем и вовсе принялся тереться о мой живот своей громадной башкой.

Территорию метит, засранец.

— Боги, Хота, ты слишком много времени провёл среди кошек. Я уверена, медведи так не делают.

«Ой, ну и что?» — легко можно было прочесть в ответном взгляде.

И почти так же легко оказалось сделать вид, что не было этих ужасных пяти лет порознь; что Хота по-прежнему мой самый лучший друг, с которым можно болтать обо всём на свете. Ну как болтать… медведи не особо говорливый народ. Зато очень тёплый и пушистый: стоило только плюхнуться под мохнатый бок, о вечернем холоде вмиг позабылось. Хота же, не будь дурак, шустро подставил голову, требуя поглаживаний.

— О, Хаос, ты точно должен был родиться котом, — усмехнулась я. Само собой, у двух чистокровных медведей никак не мог получиться котик, но характером уж больно похож. — Или это мне стоило родиться медведицей? Не то чтобы твой огромный неуклюжий зад может быть предметом чьей-то зависти. Да и тигриная шкура меня вполне устраивает.

Хоту вроде бы тоже: сколько себя помню, он всегда громогласно радовался, что у моих родителей получилась кошечка, а не медвежонок. Да и Арти обожал, хоть и никогда не носился с ним так, как со мной.

А со мной он носился, да. Вот только что хорошего с того вышло?

— Может, брехня все эти сказочки про невесту Хаоса? Поэтому у нас ничего и не получается, — уныло пробормотала я, сползая чуть правее и прижимаясь щекой к тяжёлой лобастой голове медведя. Тот беспокойно зашевелился, но я только шикнула на него. — Не надо, не перекидывайся. Не хочу опять ругаться… просто озвучиваю очевидное. Этот Прядильщик вечно творит какую-то ерунду. И строго через жопу. Если у наших детей будут мои дурацкие волосы, я сменю на фиг религию.

Я и впрямь только что ляпнула «у наших»? М-да. Но Хоте вроде понравилось: он угомонился и любовно ткнулся влажным носом мне в щёку, потёрся им, то ли лаская, то ли стараясь утешить.

Если последнее, то крайне вовремя: глазам снова мокро, а на душе гнусно. Не хочу, чтобы он видел, не хочу… и, конечно же, лучший способ этого не допустить — совершенно — по-дурацки всхлипнуть и уткнуться лицом в его шерсть. Густую, теплую, пахнущую лесом и ворованной черникой.

— Я ужасно по тебе скучала, — мой голос такой ломкий и жалкий, что самой противно. — Ты был мне нужен, Хота… ты был мне так нужен, но тебя не было рядом! И плевать мне, что я сама виновата! Я знаю это, ладно? Я знаю, но только суть не меняется — ты был нужен, и тебя не было. Не было. Никого не было, кроме Олли. Он столько сделал для меня тогда, а я… я даже не могу встретиться с ним, мне не разрешают! Это нечестно, слышишь? Нечестно! — последние слова я почти прорыдала, уже не стыдясь того, что Хота может подумать. Плевать. — Нечестно, что такой замечательный человек сидит за решёткой. Нечестно, что я не могу возненавидеть тебя так же сильно, как люблю. И совсем уж нечестно, что тебе без меня даже вполовину не так хреново, как мне без тебя.

Последние мои слова явно задели Хоту за живое. И разозлили — он вдруг поднялся, зарычал громко и грозно, заставив невольно отшатнуться. Но подниматься я не стала, только нервно утёрла глаза ладонью, чтобы он не видел моей слабости. Достаточно, что он знает, слышит, но видеть — нет, ни за что.

— Что, не нравится, когда говорят правду? — бросила я зло.

Хота зарычал снова. И вдруг толкнул меня лапой, отчего я не удержалась и упала на траву.

Страшно? Да, пожалуй. Глупо не бояться зверя, который сильнее тебя во много раз. Правда, только пока я сама — человек.

Не знаю почему, но перекинуться в тигра я даже не подумала. Просто смотрела на разъярённого зверя снизу вверх, пялилась в янтарные глаза, чувствовала тяжёлое дыхание на своём лице. Не могу ему навредить. Даже думать об этом не могу, это неправильно, неправильно!..

Да и не пришлось. Я и отмахнуться от этого вороха мыслей не успела, выдохнуть толком, даже улечься удобнее — помирать, так в комфорте! — как Хота вдруг улёгся рядом, согревая меня горячим боком. И лапы вытянул, все четыре, отчего стал похож на огромный меховой ковер. Подался ко мне, лизнул в щёку и отвернулся.

Я невольно хихикнула, а потом и вовсе рассмеялась, глядя на это презабавное зрелище — сильнейший альфа Севера лежит в моем саду, изображает из себя коврик и откровенно дуется, словно ребенок. До того забавно, что самой обижаться уже совсем не хочется.

Я подвинулась ближе, толкнула его, чтобы повернулся — помнится, в детстве он частенько устраивал на мне свои тяжеленные лапы, чтобы согреть. Не так уж я и замёрзла сейчас, но того тепла — простого, невинного, родного — хочется невозможно. Забыть обо всём, ненадолго вернуться в то время, когда мы ещё не изранили друг друга и были счастливы…

27

И ведь всего-то на минуту прикрыла глаза, согретая его мехом, а когда открыла — обнаружила себя в постели, под одеялом. Согрело меня, впрочем, отнюдь не оно. Даже поворачиваться не нужно — перекинутая через талию рука и тёплое дыхание, опаляющее висок, не оставили простора воображению.

— Хота? — спросила, сама не зная зачем. Ну правда, кто ещё осмелится влезть в мой кошачий домик, забраться в мою постель и думать, будто проживёт дольше трёх секунд?

— Разбудил? — ответил он вопросом на вопрос. И руку тут же убрал, попытался подняться, но я успела его остановить. — Извини. Хотел уйти, но ты так мило спала…

— Пялился на меня, пока я сплю? Ты же в курсе, что так только маньяки делают? — протянула я насмешливо, полностью разворачиваясь к нему. — Надо же, ты даже оделся.

А зря, между прочим. Нет, ему жутко идут все эти нелепые фланелевые рубашки… и небрежно растрёпанные кудри, хоть он их терпеть не может. Но глупо отрицать, что я бы предпочла его совсем в другом виде.

— Много ты в маньяках понимаешь, кисонька, — фыркнул Хота. Тоже повернулся, оперся на локоть, отчего наши лица оказались слишком близко друг к другу.

Очень близко. Я едва удержалась, чтобы не потянуться к его губам, просто потому что… слишком хорошо помню, каково это — целоваться с ним. Чувствовать его ласку, его страсть и нежность. Хаос великий, я то наше приключеньице на дороге неделю забыть не могла! Безобразную ссору, впрочем, тоже, но поцелуй определенно был куда лучше.

Поцелуи всегда лучше, когда не знаешь, о чём завести разговор. Как вообще разговаривать, не вспоминая всех обид, что есть между нами?..

— Зато ты знаешь, — всё же сумела проговорить я. Без сарказма и ехидства, скорее с сожалением: очевидно, Хота свою работу обожает, но приятной она от этого вряд ли становится. — Никогда не понимала, как вы с мамой занимаетесь всей этой гнусью из года в год.

Он насмешливо прищурился.

— Ты впрямь хочешь говорить сейчас о моих маньяках? Я точно не за этим остался.

«А зачем?» — тут же захотелось глупо спросить, но Хота не дал. Протянул руку, коснулся моих волос, погладил щеку кончиками пальцев. С трудом удержалась, чтобы не прильнуть к ним, точно безмозглый котёнок.

— Я скучал по тебе, Джинни. Хаос, я так по тебе скучал. По чернике тоже… ладно-ладно! — Я возмущённо фыркнула и ударила его кулаком в плечо. — По тебе больше. Ни по кому так не скучал. Никогда.

Как будто я по тебе, дурню, не скучала хоть один день. Даже в те моменты, когда хотела откусить тебе что-нибудь.

— Скучал он, надо же, — буркнула я. Вышло, впрочем, беззлобно и почти шутливо — ругаться всё ещё не хотелось (а вот спать — очень даже). — В свободное от попыток самоубиться время. Ха, думал, мне никто не доложит, как ты славно веселился в своём долбаном Сармаде?

— Надеялся на это.

Вот и зря. Ну да я сама бы, наверное, предпочла не знать: слишком больно и жутко делается от одной лишь мысли о том, что мой альфа очутился по уши в дерьме и едва не отбыл на тот свет. И никого не было рядом, чтобы вправить придурку мозги, чтобы как-то помочь… да просто утешить, в конце концов! Паршиво это донельзя, когда приходится такое разгребать в одиночку, и он не должен был…