Анна Зимина – Я, они и тьма (страница 42)

Сколько их, этих мальчиков с рыжими волосами, так похожих друг на друга?

Последний ребенок неуловимо мне кого-то напомнил. Кого? Вот исчезла детская припухлость с щек, вот четче проявились скулы, длиннее стали волосы, уйдя из медной рыжины в темный каштан. Блеснули яркой зеленью глаза. Дерек! Дерек Ват Йет! Он серьезно смотрел прямо на меня, был таким спокойным, собранным, таким сильным и смелым! Мой мальчик! В сердце опять заболело, но теперь от нежности, от любви к нему, к такому родному…

А потом картинка сменилась – мертвое лицо, по каштановым прядям стекает кровь, на белой коже – алые дорожки, которые бегут, бегут, впитываются в ковер все сильнее, все больше. Ощущение страшной потери на миг парализовало меня, и я испытала такое горе, что боль до этого была и не болью вовсе. В этот миг я поняла, что страдания божества – это не страдания человека. Мы всегда можем отвлечься от горя хотя бы на секунду, чтобы не сойти с ума. Наш разум может защитить сам себя забвением, может прервать страдание чем угодно, даже навязчивой мелодией. У богов такой привилегии нет. Они чувствуют по-другому, совсем не так, как люди. Они не могут отвлечься, не могут забыть, если их создание цельно. Они всегда на пике.

Я понимала это и слушала свою тьму, которая молила меня ее отпустить. Она изо всех рвалась мстить, она не могла сдержаться, она не могла терпеть. И она не могла лечить, не могла исцелять сейчас – только убивать, только разрушать. От ее сознания не осталось ничего, кроме боли потери, она была дезориентирована, она не могла себя контролировать.

Зато могла я.

Контроль. Мне нужно загнать тьму под кожу, мне нужно контролировать себя. Дыхание. Так, дыхание и цифры.

Перед глазами возникли бухгалтерские выкладки, ровные столбцы в Excel, но очередная порция боли меня совершенно дезориентировала. Боль прокалывала от сердца все тело, даже кончики пальцев на ногах, даже десны. В глазах потемнело, и выкладки вместе с цифрами испарились.

Теперь мне приходилось прикладывать усилия для того, чтобы просто оставаться в сознании. Я, валяясь на полу в чужой крови, уже даже не плакала – это было слишком больно. На несколько мгновений я уже теряла сознание, но тут же приходила в себя. Но я уже ничего не понимала.

Дышать? Не спать? Почему? Так же хорошо, правильно, так нет боли… В какой-то момент я забыла и про тьму, и про Дерека, погружаясь в небытие. Разорвется сердце? Значит, так тому и быть.

...Громкие звуки извне снова прояснили мое сознание. Кто-то кричал в холле. Какий-то… очень знакомый голос. Мужской, но чуть истеричный, с тонкими нотками. Кто так говорит? Чей это голос? Недовольный, громкий, немного капризный.

Я зацепилась за этот голос сознанием отчаянно, как умирающий человек скрюченными от судорог руками и ногами рвется на поверхность воды, чтобы в последний раз глотнуть воздуха. В голове на мгновение прояснилось. Через несколько секунд я смогла разобрать слова.

– Дерек! Какого черта! Как отец?! Почему ты мне ни разу не ответил?! Я пишу тебе каждый день! Мы не так договаривались! И почему у тебя дверь открыта, а?

«Ты, что ли, темная? Обычная девка!» – всплыл в голове голос и наслоился на то, что я слышала сейчас.

Малек!

Сын императора! Он же умер! Похищен!

Отец… Не договаривались… Это значит, значит, что…

Больно!

Тьме надоело себя контролировать, и она рванула мое несчастное сердце снова.

– Перестань! Прекрати! – крикнула я из неизвестно откуда взявшихся ресурсов организма. Бешено, как машина, заработал мозг – видимо, на адреналине. Я сопоставляла, параллельно беря свои эмоции и эмоции тьмы под контроль.

Значит, это Дерек подговорил Малека исчезнуть, сделать вид, что его похитил Дигон. Зачем? Чтобы отец-император подписал указ о разрешении военных действий, конечно! Нет, ну какова сволочь!

Это была не та эмоция. Это была фатальная ошибка. Тьма, сплетясь с моей злостью, стала мне не по зубам, и, рванувшись в последний раз, освободилась, уносясь сквозь пространство туда, в Дигон, чтобы отомстить за смерть родного, близкого человека. Вырываясь, она в последний раз полоснула в груди болью, холодом, и я ничего не успела сделать.

Только тяжело перевернулась на бок, подтянула колени к груди в защитном жесте и закрыла глаза, пытаясь не обращать внимание на холод. Теперь мне точно осталось недолго. Как и Пилию, и Дигону, и, может быть, всему миру. Только тьма продолжить страдать еще многие века, и вместе с ней будут страдать другие.

Я не смогла ничего.

И теперь с этим чувством я должна умирать. Как стыдно…

Перед закрытыми глазами снова замелькали картинки – теперь только мои и, на удивление, Йолины. Ее память мне снова стала доступна – видимо, тьма, придя в собственное сознание, поспособствовала тому, чтобы я забыла хотя бы об одной личности в себе.

Менялись лица перед глазами – подруги Йолы в школе рабов и мои одногруппницы, мой бывший муж и бывший хозяин Йолы… Замелькали бумаги, цифры – мои родные и местные закорючки. Буквы, письма, указы.

Неожиданно все остановилось на одном единственном моменте. Вот рука Йолы старательно выводит приказ, за ним – еще один. Приказы тайные, и это должен был делать главный секретарь, но по обычному головотяпству перепись бумаг упала на Йолу. Рабыня – это же как рука или нога. Чего она там может думать? Собственность, которая не сможет предать и вообще открыть рот.

«Пять единиц взрывчатого вещества первого класса. Государственный заказ. Дерек Ват Йет», – выписывала Йола срочные бумажки. «Де ре к Ват Йет» – это имя Йола выписывала особенно тщательно, нежно глядя на любимое сочетание букв. Первая любовь – и кого? Рабыни к главному безопаснику? Смешно… Чувство Йолы было запрятано так глубоко, что никак не хотело являться мне раньше, проскакивая только изредка в реакциях ее тела. Любовь… Да это почти страсть, одержимость. Поэтому все заказы, все приказы от Дерека Ват Йета Йола запоминала дословно вместе с датами написания.

Первая взрывчатка. Заказана за несколько дней до взрыва в том магазинчике тканей. Снова заказанная взрывчатка, еще одно письмо. Потом письмо с приказом опробовать динамит. И опять взрывчатка.

Все.

Все сошлось.

Я даже задохнулась от нахлынувшей на меня гадливости. Ват Йет сам спровоцировал войну. Первым. Он сам взорвал магазин! Сам взорвал здание ГУСа! Чтобы Сав тоже был на его стороне! Он все сам!

Боже! Боже!

Озарение совпало с громким криком Малека – с предателем своего отца. Интересно, что ему пообещал Ват Йет? Место отца? Могущество? Хотя такого хлюпика несложно купить. Нужно только подобрать правильную мотивацию.

«Бом-бом-бом-бом-бом», – особо трепетно, слишком быстро забилось сердце, и я поняла, что мне осталось совсем чуть-чуть.

– Не смей орать! – раздался злющий знакомый голос Ват Йета, который вроде бы как только что истекал кровью, мертвый и тихий. – Запри двери, идиот!

Малек ойкнул. Затоптали ноги по ковру.

– Вот кретин… Все? – спросил Сав. – Получилось?

– Получилось, – шепнул Ват Йет, опускаясь рядом со мной на колени. Его пальцы беззастенчиво скользнули мне на шею, нащупывая пульс.

Я перевернулась на спину, с трудом открыла слезящиеся глаза.

– Ты жива, ты жива, – неожиданно радостно сказал Ват Йет, тут же вливая в меня свою горячую магию.

Только поздно.

«Бом», – стукнуло сердце в последний раз и остановилось.

ГЛАВА 22

Вырвавшаяся тьма поднялась в небо черным дымом. Она то расслаивалась на десятки кричащих теней, то соединялась вновь в один страдающий сгусток. Мысли расслаивались тоже, сконцентрироваться не удавалось, и жажда мести несла вперед. Тьма даже уже не понимала, за что мстит и кому – настоящей была только цель: восстановить справедливость. Сознание богини опять, как и много лет назад, разделилось на частицы. И это было так же больно, как и тогда, когда Шестнадцать богов ушли, а она осталась.

Осознав себя, собравшись почти полностью воедино в теле Йолы, богиня чаще всего дремала. Девушке и Ват Йету постоянно требовалась энергия, постоянно требовалась защита, и богиня, защищая, возрождая, вылечивая, тратила все свои силы, с которыми все никак не могла собраться. Ей бы несколько спокойных дней, и тогда она, собравшись воедино, смогла бы уйти. В этот раз она бы не стала размышлять.

Но все сложилось так, как сложилась. Полусумасшедший, слепой и ничего не понимающий от горя сгусток мрака мчался в Дигон. Для того, чтобы сначала убить того, кто виновен. А потом убивать на сколько хватит сил.

Тьма накрыла имперский дворец, окутала каждую комнатку, каждый зал. Растянулась над конюшнями, садами и мостами. Тонким слоем раскаталась по небу, выискивая того, кто убил ее рыжего солнечного мальчика.

Тьма прокатывалась по улицам, размазывалась по брусчатке, и все, чего она касалась, покрывалось тленом и разложением. Черная ядовитая плесень пробивалась через камни улиц. Деревья наливались гнилью и отравленным соком. Еще немного – и смерть доберется до домов, но людям Дигона в этот вечер очень повезло.

Тьма взметнулась вверх, направляясь к горам, на юг. Она наконец нашла того, кого хотела уничтожить в первую очередь.

***

Император Дигона сидел под миндальным деревом. Имперская порфира, пара перстней власти на левой руке, съехавшее назад, на спину, ожерелье с гербом – символ правления. Его лицо впервые за много дней разгладилось. Он выглядел спокойным, даже несмотря на многочисленные раны и нарывы. На мертвых глазах лежали миндальные розовые лепестки. Они же покрывали его плечи, ноги, соскальзывали с волос. Император умер красиво, спокойно – позже скажут: от усталости не выдержало сердце. А вот то, что творилось с телом Пилия в магическом плане, было куда как страшнее.