Анна Зимина – Любовь одной актрисы (страница 43)

С каждой минутой боя самоконтроль давал сбой. Краснее становилось в глазах, громче бился пульс где-то в горле, кружилась от сладкого запаха крови голова. Кровь… Мертвая рука, перепачканная алым, скользнула по колену Акатоша, когда труп, как мешок с капустой, взваливали к остальным, на деревянный помост рядом. От этого мёртвого прикосновения передернулись дрожащие пальцы Акатоша, но радостно взревело что-то жаркое, темное в глубине души.

«Убью! И я хочу! Хочу! Хочу!» – визгливо стучала в голове бога безумная мысль. Жар в груди становился нестерпимым. «Потерпи, нельзя! Терпи!» – уговаривал себя Акатош, но чем больше времени он находился в этом адовом закутке, рядом с трупами, рядом со смертью, тем меньше понимал значение тех слов, которые сам себе говорил. «Терпи? Зачем? Убить! Чтобы лилась кровь, чтобы сыпался прах!».

Когда Акатоша выпустили на арену, он уже не был собой. Сейчас он не думал ни о своем обете, ни о Хен, полностью поддавшись своему прежнему естеству. Если бы в нем оставалась крупица его силы, его сущности, то он бы, несомненно, нашел бы в себе силы справиться со своими желаниями, но – увы. Он сейчас был слабым человеком с крошечными отблесками истаявших археев.

Красные цветы пахли кровью – так сладко! Акатош полной грудью вдохнул этот запах и жутко улыбнулся, кровожадно оскалив зубы. Он уже и не помнил, кто он, что он здесь делает, не помнил он и о своем клинке, который ждал его в куче смешного и такого ненужного оружия. Зачем оно? Желание уничтожить затопило сознание Акатоша, и противиться ему не было сил. Он с рычанием, голыми руками бросился на человека, который пах болью и яростью – так знакомо! С удовольствием маньяка вцепился ему в горло, сжимая изо всех сил, ощущая, как бешено колотится пульс умирающего. Стражники, которые старались оторвать Акатоша от жертвы, были всего лишь досадной помехой. Ударить, вырвать из рук копье, принять стойку, ощущая, как разгоняется в предвкушении сердце.

Акатош смотрел на хрипящего человека и упивался властью над его жизнью, упивался счастьем убийцы. Взмах копья – и все было закончено. Рванулась из разорванного горла кровь, заливая растоптанные и смятые цветы.

Насладиться почти позабытыми ощущениями не вышло. Ярость, до этого радостно клокотавшая в груди, испарилась без следа. Жуткая, почти смертельная слабость подкосила ноги, и Акатошу пришлось опереться на залитое чужой кровью копье.

Осознание содеянного навалилась внезапно, как-то разом, без подготовки. Бог едва не упал, поняв, что только что случилось. Он был поражен. Почти бессознательно поднес к лицу ладони, с ненавистью и отвращением разглядывая их. Убил! Спустя столько веков, спустя столько перенесенных страданий – убил то, что не имел права убивать.

Вспыхивали в сознании недавние события, ярость, кровавая пелена перед глазами, и от этого становилось так плохо, так страшно, что сил жить, дышать, искуплять просто не было.

Остатки чужого архея, истаяв, растворились в огне гнева. А это значит, что смерть очень, очень близка.

«Ну и пусть», – почти равнодушно подумал он.

Он уже почти не ощущал, как его, подхватив под руки, ведут обратно, в пропахший чужой кровью закуток.

Он едва понимал, что происходит – тело загорелось жаром, мышцы свело судорогой. Краем сознания слышал какую-то возню, шум, ругань неподалеку и не знал, что это Ирдан Верден отчаянно тянул время, стараясь помочь.

Ничего из этого, конечно, не вышло. Акатоша вместе с остальными выигравшими снова оставили у белой разметки. Меч… Взять свой клинок, и тогда, возможно, удастся еще что-то изменить. Вот только сил не было. Едва прогремели барабаны и стражники отдали команду «к бою», Акатош завалился прямо в кучу смятых цветов, теряя сознание. И уже не видел, как метнулись к оружию соперники.

Бог умирал.

***

Когда Акатош вышел на арену в первый раз, Зар ощутил от него такой сумасшедший всплеск эмоций, что он пробил его врожденную защиту. Чувства бога затопили его сознание с головой, что для Зара было практически невероятным – долгие годы жизни с его даром приучили его всегда держать себя под контролем. Сейчас же контроль пал. Там, где раньше была стальная ментальная стена, оказался мятый картон.

Зар, подчиняясь ощущениям, заглянул в разум Акатоша и едва сдержал крик. То, что он ощутил в его сознании, не могло принадлежать человеку. Спасаясь от чужого огня и ярости, которые стремились выжечь его разум, Зар скользнул глубже, в память. И замер, потрясенный еще больше. Века на дне моря, голубые фосфорные нити, связывающее тело, отчаяние, жалость и любовь... Мелькнула тоненькая беловолосая фигурка женщины, рассыпающаяся на капли воды. «Богиня», – выдохнул про себя Зар. Он зачарованно наблюдал за сменяющимися образами: дети, ставшие королями, божественный остров, беловолосые девочки, играющие на песчаной косе, перламутровая ракушка на мужской ладони – впервые созданное творение бога разрушения. А до этого – огонь, прах, смерть, которые полыхнули в его голове страшной болью. Зар поспешил покинуть сознание бога и едва не запаниковал, поняв, что не может. Испугавшись, он резко рванулся из чужого разума. Это было больно – словно прилипнуть языком в сильный мороз к железной трубе и, освобождаясь, дернуться изо всех сил.

– Не человек… – прошептал Зар. Сознание бога, который жил долгие века, было настолько глубоким и затягивающим, что Зар все никак не мог оправиться от шока.

Вывели его из этого состояния глаза иномирянки, полные слез. Теперь картинка сложилась полностью. Все встало на свои места.

Когда на арену вышел Акатош – бледный, бессознательный – Зар снова осторожно заглянул в его сознание и опять был поражен. От прежнего убийцы и яростного бога не осталось ничего. Сожаление, намного большее, чем и у сотни раскаивающихся людей, смешивалось с обреченностью. Эти чувства были для Зара как набат – громкие, цельные, яркие. Разум бога ничем не походил на разум обычного человека.

Зар с самого детства знал природу людей. Спустя несколько часов после того, как он родился, его уже бережно несли в особенный дом, где воспитывались такие же драгоценные дети, как и он. Дар менталиста в их краях был редок, еще реже случалось, чтобы чтец мыслей мог работать на расстоянии. Поэтому таких детей признавали драгоценной собственностью государства и воспитывали в соответствии с политическими нуждами. Нет, детей не окончательно забирали от родителей – им позволяли общаться и любить друг друга. Никто не ломал им психику, по крайней мере, прямо. Воспитывали строго, учили контролю, психологии и еще бог весть чему, параллельно старательно вливая в уши о необходимости помощи в государственных делах.

Только вот с Заром это не прокатило. Обычно менталисты могут считывать недавние события или воспоминания, которые человек старается скрыть. Зар же видел суть людей, притом намного более объемно: картинка складывалась не только из памяти, но и из чувств, эмоций. Когда это поняли воспитатели, было уже поздно.

Нет, их, конечно, учили на совесть, и особенно – бесстрастности. Заставляли чувствовать то, что нужно, а все, что выходило за рамки положенного – жестко обрубалось. Только вот особенность Зара не учли.

Мальчишкой он впервые взбунтовался.

Это случилось на невольничьем рынке, куда его и других ребят привели на урок, чтобы те начинали учиться понимать людей других народов и стран.

Зар был потрясен от увиденного, он едва не умер там, по привычке открывшись для чтения других. Столько боли и страданий, собранных в одном месте… Это было словно удар железным ломом по лицу.

Зар ошалело смотрел на своего товарища, который, подойдя к клетке со смуглой испуганной женщиной, с воодушевлением ее читал. Радостно сверкнул глазами, прокричал что-то восторженно учителю, хвастаясь успехами. Подбежал к другой клетке с мальчиком, его ровесником…

Неужели он не видит? Он что, не понимает, что мать того мальчишки из клетки убили на его глазах? Что отца, который был на этом же рынке, уже продали? Что его руки трясутся от страха, а на грязных щеках – дорожки от слез? Неужели он не понимает, что чувствует тот мальчик?

Товарищ расхохотался, радуясь очередному успеху.

– Он думает о том, что хочет всех нас убить! – в восторге орал он.

Надсмотрщик нахмурился, злобно посмотрел на забившегося в клетку паренька, стегнул по решеткам плетью, что-то прошипев сквозь зубы.

Зар (звали его тогда, конечно, не так) на всю жизнь запомнил то утро: радостных товарищей, которые, как быстрые хорьки, перебегали от клетки к клетке, страх, висевший в воздухе, как густой кисель. Обрубленные хвосты потрепанных плеток с металлическими шариками на концах и надоедливый звон, когда плетка с силой била по клеткам. Рык надсмотрщиков, их грязные, мерзкие мысли, похабные, отвратительные.

Он видел в сознании того жирного рабовладельца, что он хотел бы сделать с мальчишкой и что он бы при этом испытал.

Это стало последней каплей – Зар тогда просто упал, потеряв сознание – не выдержал силы обрушившихся на него чужих эмоций.

После этого он в первый раз сбежал. Собрал все свои ценные вещи, намереваясь выменять на них мальчишку-раба. Добрался до рынка, но мальчика нигде не нашел. Там-то его и схватили: злого, ревущего… Сколько ему тогда было? Лет десять?