Анна Зимина – Любовь одной актрисы (страница 40)

Ирдан посмотрел на иномирянку. Они сидела, опустив голову, нервно крутила в руках бокал с вином. А потом… Что-то неуловимо изменилось, когда она уверенно посмотрела в его глаза. Она смотрела с такой тоской, с таким разочарованием… Ирдана будто прошило молнией, а на запястьях даже выступили крошечные прозрачные чешуйки.

В следующую секунду он сам, подавшись вперед, толкнул ее руку, в которой был зажат бокал. Рубиновое вино расплескалось по столу.

– Не пей, – хрипло сказал он. Встал, покачнулся, как пьяный, и вышел. И не заметил, с каким изумлением иномирянка смотрит ему вслед.

В своих покоях он рванулся к окну – воздуха не хватало, а сердце с силой барабанило о грудную клетку. Что же это такое?! Что это за помешательство?

Он не может, просто физически не может ее отпустить. И оставить ее рядом с собой – значит, погубить. А ведь так и будет. Она права, эта чокнутая иномирянка. Фее не место в подземном мире.

Ирдан рывком распахнул окно. Запахло солнцем, раскаленным песком, ароматными травами. Родной запах его земли… А для нее он – медленная отрава. Именно в эту минуту Ирдан ясно осознал, что он отпустит иномирянку. И сам останется тут. Он – мужчина, он справится, и справится уже сегодня. Вряд ли любовь больнее тяжелых ран, которые ему приходилось залечивать в лазаретах.

Успокаиваясь, Ирдан вздохнул, запретив себе даже думать о ней, и отправился готовиться к празднику. Да и Зара найти будет неплохо – собутыльник из него отменный… Все наладится, в конце концов, на ней одной свет клином не сошелся.

Тогда Ирдан Верден еще не знал, что любовь больнее всех вместе взятых ран, которые ему когда-либо приходилось переносить.

***

Поступок Вердена был настолько неожиданным, что я несколько секунд сидела в полной прострации и смотрела на дверь. Неужели до него дошло? Неужели я отправлюсь домой? Настроение поползло вверх, хотя было, было какое– то пакостное ощущение где-то в глубине души. Мне было его жаль.

Как-то раз мне попался интересный текст какого-то классика про ощущение и возникновение женской любви. По его мнению, самые сильные женские чувства построены именно на жалости, притом не на жалости снисходительной, разовой, а на глубинной, вроде жалости матери к болеющему ребенку. Он красочно приводил в пример плач Ярославны в «Слове о полку Игорьеве», плач стрелецких жен под стенами кремля, плач по репрессированным мужьям во времена Сталина.

Все они жалели, и в этой жалости автор видел проявление великой любви русской женщины к мужчине. Типа, в нас это чуть ли не генетически заложено. Так уж повелось.

Поэтому, поймав себя на этом чувстве, я немножечко занервничала, но тут же заставила себя успокоиться. Нечего ныть и страдать, нужно действовать. Но сначала – поспать.

И я отключилась, выкинув все лишнее из головы.

А наутро меня разбудил хмурый и мятый Зар.

– Нам пора, – буркнул он. – Одевайся, и чтобы ни одна душа в тебе не разглядела девушку.

Я кивнула.

Спустя час меня бы не узнал никто – краска, которую мне принесли, отменно изменила мое лицо. Там бросить тени, тут – россыпь родинок, подчеркнуть скулы, пожирнить черным брови, сузить губы… Искусство грима дело сложное, но полезное.

Вскоре мы с Заром уже тряслись в колеснице. Ирдана с нами не было.

– А где сам..? – спросила я у своего спутника.

– Верхом скачет впереди. Трезвеет, – ехидно хмыкнул он.

Я мотнула головой, стараясь дышать ртом. Перегаром от Зара разило жутко.

– Что, веселая ночка?

– Да куда уж веселая… Пропал мужик. Хоть и змея, а все равно жалко. Ты же с ним не останешься. Вот и страдает. У него столько всего в голове, что я даже и не лез.

– Я его любви не желала, – угрюмо сказала я, опустив взгляд в пол.

– Я знаю.

Зар замолчал, нахохлился и, кажется, отрубился.

Я же, откинув занавески, растерянно разглядывала пустыню, из которой, впрочем, мы весьма скоро выехали. Настроение было паршивым.

Правда, долго тосковать мне не пришлось – на въезде в столицу начались занимательные зрелища. Цветы, цветы… Они были везде – разноцветные, крупные и маленькие, ароматные. В воздухе висела желтая взвесь пыльцы. Цветами была усеяна дорога, по которой мы ехали. Цветы были в прическах женщин и мужчин, вились яркими венками в волосах. Даже на шее стражников, мимо который мы въехали в город, висели цветочные ожерелья.

В городе творилось нечто восхитительное. Люди поливали друг друга водой, смеялись – радостные, смуглые. Дети визжали, переворачивая друг на друга ведерки и чарки с водой, да и взрослые от них не отставали. У каждого дома, у каждого дерева – большие открытые бочки с водой, которые пополнялись, видимо, рабами. Брызги, солнце, цветы, крики и смех… Прекрасный праздник. Проснувшийся Зар поведал мне об истории этого торжества, и я, впечатленная, ощущала его уже по другому.

Чем ближе мы подъезжали ко дворцу, тем больше становилось нарядных людей, тем роскошнее были цветы. Их аромат уже начал раздражать – разболелась голова.

Наша колесница мягко качнулась. Распахнулись дверцы.

– Сын Саа Шассаара, Заакаш Шассаар, князь Песчаных Восточных Земель, с советником и слугой. Три раба. Пять лошадей. Колесница, – громко пророкотал чей-то уверенный голос, а дальше меня просто снесло лавиной событий. Нас окружили, напоили и облили водой (от которой я умудрилась увернуться, чтобы не попало на лицо, а иначе кранты макияжу), что-то бесконечно выкрикивая, заставили омыть ноги, повесили на шею ожерелья с огромными ароматными тюльпанами. Подхватили под руки, увлекая куда-то. Я успела только увидеть спину Ирдана Вердена в белом хитоне. Машинально отметила, что ему идет.

Нас уже отконвоировали на большую людную площадь, усыпанную исключительно тюльпанами – видимо, здесь этот цветок имел какое-то сакральное значение.

Я огляделась. Несколько сотен человек. Большая часть в черном, как я и Зар, меньшая – в белом. Приглядевшись, я поняла, что в белых шмотках щеголяют исключительно песчаники: уж больно они были… другими. Все, как один, изящные, тонкокостные, темноволосые, симпатичные…

Но долго мне всматриваться не дали. Тех, кто был в черном, прикрикивая, отогнали назад. Песчаники же остались впереди. Только сейчас я поняла, что площадь находилась перед фасадом королевского дворца, очень похожего на дворец Мавен или горного короля.

Тонкий, похожий на весеннюю капель звон разнесся над площадью, и сразу же наступила невероятная тишина. Пекло солнце. Пахло тюльпанами. Болела голова.

Звон становился громче, звонче, и наконец оборвался на самой высокой ноте. Вместе с тем на балкон дворца вышел человек. Песчаник в белом с золотом, в венке из темно-красных, как кровь, цветов. Правитель мало чем отличался от своих собратьев. Такой же темноволосый, невысокий, изящный… Но голос, которым он заговорил, был голосом человека, привыкшего властвовать.

– Приветствую вас на празднике дня Хлада! Пусть льется вода, пусть льется кровь, пусть в плоти песков прорастут алые цветы!

– Пусть льется вода, пусть льется кровь, пусть в плоти песков прорастут алые цветы! – пронеслось гулом над площадью. Это песчаники, как один, повторили, видимо, церемониальную фразу.

А потом еще раз и еще. И снова тишина, такая полная, что было слышно, как чирикнула пролетающая мимо птичка.

– Присягу на верность подтверждаю! Вода пролилась, пусть прольется кровь! Прошу следовать к арене!

После этих слов правитель песчаников удалился, вслед за ним заспешили и песчаники, собравшиеся на площади. Белый и черный снова смешались.

– Какая же гнусь! – шепотом, но с чувством сказал Зар и поморщился. – Я много всякого повидал, но этот правитель всех переплюнул.

– Ты что, и его прочитать умудрился? – изумилась я.

– Краешком. И лучше бы я этого не делал. И так похмелье…

Я сочувственно кивнула, выискивая взглядом спину Ирдана. И в этот самый момент ощутила знакомую руку на своем плече. Развернулась, с трудом сдерживая радостный визг. Оборотень, Игор, весь в черном, улыбался.

– Я тут пока тебя унюхал, всех обчихал. Терпеть не могу тюльпаны.

Я схватила его за руки. Я бы вообще его обняла от всей души – только сейчас поняла, как сильно за него переживала. Бегло оглядела его – жив, здоров, позорного клейма на руке нет. Как здорово! Теперь точно все хорошо! Как камень с души свалился.

– Ты как тут? Все хорошо?

– Ну, я в найме у психически нездорового песчаника. Удалось в сутолоке улизнуть. Как тебя почуял, сразу же и рванул. А ты как? Выглядишь ты… Ну, необычно. Если бы твой запах не узнал, никогда бы не нашел.

– Так вышло. Я… Я все тебе расскажу, но не сейчас.

Краем глаза я заметила злющего Ирдана, который махал Зару и мне рукой.

– Я, кстати, нашел этого поганца, Нарима. Он тут в окружении штук десяти здоровенных рабов – как ты говоришь, которые не зря кашу в детстве ели. Видимо, этот Нарим много кому гадостей сделал.

– Здорово, – порадовалась я, – потом прижмем его в темном уголочке. Я тут с Ирданом Верденом, помнишь такого?

Глаза оборотня блеснули злым желтым светом.

– А как же не помнить?

– Мне надо идти… найди меня позже, – шепнула я и улыбнулась. Зар уже тащил меня за руку – Ирдан махал руками, как ветряная мельница.

Умничка Игор кивнул, растворяясь в толпе.

– Идем, – прошипел Верден, не глядя на меня, – нельзя задерживаться.

– А куда мы идем?