Анна Ёрм – Саги огненных птиц (страница 16)

– Пустое всё это, Лис. О каких мальчишках ты судачишь, если мы обсуждали с тобой Ольгира и то, что он не будет прислушиваться ко мне.

– Он не будет, а другие будут. Пойдет ли кто за таким, как он? – упрямо повторил свой вопрос старик.

– Его чтят многие в дружине.

– И многие ненавидят.

– Он уже ходил со своими отрядами. За ним идут.

– За ним идут сыны, а не отцы. Вся власть у отцов, пока те ещё в силе и не выжили из ума. Ярлы и бонды были довольны Арном Крестителем и довольны тобой. А Ольгир… Он разорял чужие владения и прежде, не считаясь ни с кем, из одного бахвальства.

– Что ты хочешь от меня, Лис? Уж не предлагаешь ли и вовсе занять место конунга? – Агни понизил голос до шёпота.

– Долго не походишь вокруг тебя, – Старый Лис понизил голос следом. – Не конунгом… пока что. Сначала подчини его себе, найди его слабость.

– Найди его слабость… – протянул Агни, почёсывая бороду. Лицо Старого Лиса растеклось в улыбке. – Что же, тут есть о чём поразмыслить.

– Поразмысли. А ещё позволь ему ошибиться. Тебе не придётся утруждать себя, лишь выжидай, пока он не оступится. Сам. У него не так много союзников, как ты думаешь, и вся его слава пока что – это честь его отца и нескольких отрядов. Сейчас, пока сильна память об Арне Крестителе, за него охотно заступятся, но потом…

– И когда он ошибётся?

Лис цокнул языком.

– А он уже ошибся, просто этого пока никто ещё не прознал…

– О чём ты? О свадьбе с троллихой?

– Побереги дочек от него, не надобно им такого счастья. Что тебе, в самом-то деле, станется с того? Троллиха не изменит ничего в Онаскане, а те, кто поддерживает Ольгира, отвернутся от него. Им всем сейчас хочется одного: видеть свою дочку или сестру подле конунга. Но пусть придержат своих дочерей для твоих сыновей.

Агни покачал головой.

– Я не желал власти над Онасканом, Лис. Я лишь самый верный и богатый из слуг Арна Крестителя.

– Неужели ты выбросишь лосося, если тот сам прыгнет тебе в руки?

Ярл почесал за ухом, в котором блеснула серебряная серьга. Ольгир громко говорил и смеялся, и голоса его собеседников сливались в гудящий нетрезвый звон. Мясо священного быка было почти что съедено, и гости радовались за мёртвого, как за живого, поминали его так славно, будто он погиб в бою.

– Жирен лосось, – задумчиво произнёс Агни.

– И мясо его красное.

Город, окованный широким кольцом стены, стоял на трёх каменных холмах, отколовшихся когда-то от пригорья и сползших сюда, к морю, с далёкой северной гряды. Он ждал, когда солнце перевалит за горизонт, чтобы загореться факельными огнями и тихим тлением жировых ламп.

Далеко отступили леса от Онаскана. Доброе дерево шло на строительство, а обнажённые земли расчищали и засевали фермеры. Поначалу не прирастало к земле зерно, не давало сильного побега, но позже оно свыклось с каменистой почвой и коротким летом, которое тем не менее порой любило нажарить бока. Онаскан упёрся вплотную к воде морской с юга и к речной – с захода, а с северной стороны к нему прирастали и пристраивались дома, так что город продолжал расползаться по берегу. Там, где река впадала в залив, из воды торчал остров, на котором не так давно заложили монастырь, и его легко было разглядеть в ясные солнечные дни.

От скуки Ингрид поглядывала на стены монастыря да на еловую щётку лесочка, окружавшего его. Смотрела она и на воду залива, что была гораздо спокойнее тех бесноватых морских волн, о которых говорил её отец. Смотрела и на Полотняную. Она знала, что реку так прозвали за непоколебимую водную гладь, блестевшую на солнце, как натянутое шерстяное полотно. Но даже такая спокойная река рябилась мелкими барашками в месте, где сцеплялась с морем, тогда как вода залива оставалась почти недвижимой. Ингрид подумала о своей реке, о том, что Полотняная несёт и её воды тоже, тянет их к морю. Ингрид тяжело вздохнула, испытывая щемящее чувство тоски.

Море не шумело. Его перебивал гомон сотен голосов. Они раздавались будто бы отовсюду. Днями и ночами Ингрид слышала, как гудят голоса внизу, как переговариваются и перекрикиваются слуги и хускарлы во дворе. Повсюду были люди. Так много, что ей становилось не по себе и она чувствовала себя как в клетке, вокруг которой денно и нощно снуют любопытные зеваки.

Медленно тёк третий день её заточения. Ольгир не показывался. Время от времени к ней приходили служанки, чтобы принести еду и вынести грязь. Ингрид не разговаривала с ними, лишь внимательно наблюдала за тем, как они выполняют свою работу. Слуги робели перед ней и старались скорее скрыться, а Ингрид было и невдомёк, что по двору вовсю ползли слухи о том, что сын конунга привёз в Большой дом принцессу троллей.

На четвёртый день наконец пришёл сам Ольгир. Он сухо поприветствовал её и, не проронив лишнего слова, вошёл в её темницу. Ингрид, как и прежде, сидела на сундуке, против воли подслушивая, о чём перешёптывались стражники во дворе. Она обратила взгляд на Ольгира, и тот медленно закрыл за собой дверь. В руках он держал свёрток одежды и шёлковый мешочек с золотой вышивкой.

– Я принёс тебе свежую одежду, – произнёс Ольгир и опустил вещи на кровать. Сам он прислонился к двери, подперев её плечами.

Ингрид заметила, что взгляд Ольгира был потерянным, а под глазами залегла синяя тень.

Они молчали.

Он распустил шёлковый мешочек и выудил длинную низку бус.

– Так ты пришёл подкупить меня? – догадалась Ингрид и недобро сверкнула глазами.

– Теперь так называется желание принести дары и порадовать женщину?

Ингрид презрительно фыркнула.

Он подошёл к ней и застыл, будто ожидал, что Ингрид разрешит ему приблизиться и завязать бусы на её шее. Она же не проронила ни слова, лицо её было надменным. Ольгир, не дождавшись позволения, легко набросил низку ей на грудь и завязал поверх волос, после чего вытащил косу из-под шнурочка. Бусы блестели нежно сердоликом и хрусталём, и тёмными пятнами на них пестрели синие рябые бусинки.

– Моё расположение к тебе столько не стоит. – Она будто бы нарочно провела по бусам пальцем, на котором ещё алела ранка от удара ножом.

– Что же мне дать тебе, чтобы ты проявила ко мне благосклонность?

– Свободу.

Тут уж настала очередь Ольгира фыркнуть.

– Когда ты станешь женой конунга, то станешь свободной и властной.

– Женой конунга? Так ты привёз меня сюда, чтобы выдать за своего отца? Наверное, это даже хорошо. Он-то ещё не успел испортить моё мнение о себе.

– Дурная ты, – усмехнулся Ольгир. – Я теперь конунг.

Ингрид изогнула правую бровь дугой, смерив Ольгира оценивающим взглядом.

– Буду честна, это бремя тебя не красит.

– Ты моё украшение.

Ингрид прыснула, хоть и хотелось ей быть бесстрастной.

– Я тебе не по суме, – наконец произнесла она, и лицо её ожесточилось. – Я не знаю, скольких девушек до меня ты купил своими дорогими подарками и соблазнил сладкими речами, да только не совладать тебе со мной. Ты предал меня в тот же день, что увидел впервые, а потому и тебе, и каждому твоему подарку – грош цена. Клятвопреступник!

Она плюнула ему под ноги. Ольгир рассвирепел, замахнулся было, чтобы ударить Ингрид, но сдержался. Она вся сжалась, готовясь к удару, но его не последовало.

– Ты сама обманула меня, да ещё и перед чужими богами. Моя клятва для них пустой звук, поняла? – процедил он сквозь зубы. Глаза его горели голубым холодным огнём.

Ингрид вновь ощутила себя испуганной девушкой, прижавшейся ко дну лодки. Но страх этот быстро прошёл. Она знала, что справедливость и правда на её стороне, а потому боги заступятся за неё. Ей стоило лишь снова собрать в кулак всю свою гордость и бросить её в лицо Ольгиру.

– Для меня не пустой, – громко прошептала она, глядя на него снизу вверх.

Краска, было схлынувшая, уже вновь вернулась к её щекам. Губы налились алым цветом. Ольгир опустил руку, посмотрев на неё как на чужую. Он сам будто не ожидал того от себя, и Ингрид, заметив его замешательство, приняла ещё более горделивый вид. Ольгир оробел и отступил от неё.

– Я не верю твоим деревяшкам, и они мне пусть не верят, – упрямо пробормотал он.

Собравшись выйти из комнаты, он вдруг обернулся и снова бросил взгляд на Ингрид.

– Приходил твой отец, – мрачно произнёс Ольгир.

Руки Ингрид вмиг похолодели, но, помня о своём намерении, она не выдала чувств.

– Такой же, как и ты, – продолжал Ольгир. – Я предложил ему богатые земли за тебя и своё расположение, а он лишь кричал о том, что я украл тебя и держу в плену. Я того не хотел, но моим хускарлам пришлось выпроводить его, пока он не наворотил бед.

Подбородок Ингрид задрожал, она еле сдерживала ярость, перемешанную со слезами. Ни дня не прошло, чтобы она не думала о своём отце, волновалась за его самочувствие и дух. Он был слабее её, мягче, и её заточение вмиг показалось ей не столь страшным наказанием, каким ужасным для её отца было бремя одиночества и отчаяния.

– Вели передать ему весть от меня, – холодно промолвила она.

Губы Ольгира искривила усмешка.

– Будешь велеть, когда станешь женой конунга, – бросил он с ухмылкой. – Когда будешь моей.

И вышел.

Ингрид распирала ярость.

– Когда будешь моей, – злобно и нахально передразнила она. – Я и так твоя, и только твоя.

Она принялась развязывать бусы, но дрожащие пальцы почти не слушались её.