Анна Янссон – Чужая птица (страница 53)

— Пятнадцать минут, больше времени я вам уделить не могу.

— Мы постараемся сформулировать наши вопросы четко и ясно. Мы специально приехали в клинику сами, а не стали вызывать вас на допрос в управление, чтобы сберечь ваше время. Ради ваших же пациентов, — начал Хартман с непроницаемым выражением лица, после чего включил диктофон, задал стандартные вводные вопросы, а затем приступил к главному: — Где вы находились вечером четвертого июля с десяти до двенадцати?

— В смысле? Вы ведь знаете, что меня держали в карантине в лечебнице Фоллингбу.

— Имеются сведения, что вы покинули больницу на некоторое время. Вас хотели позвать на помощь к пациенту, но не нашли. Где вы были?

— Что за вопрос? Могу поспорить, вам Юнатан Эриксон нажаловался, таких буквоедов еще поискать. Раз уж на то пошло, пусть дисциплинарный комитет во всем разбирается. К полицейскому расследованию это отношения не имеет.

— Как раз-таки имеет. Отвечайте: где вы находились той ночью? — повторил вопрос Хартман, подавшись вперед.

Рейне откинулся на спинку стула и заложил руки за голову.

— Сперва объясните, по какому праву вы меня спрашиваете, — потребовал он, покачиваясь на стуле. Затем закряхтел и откашлялся.

Мария все больше укреплялась в подозрении, что это у него нервное.

— Той ночью убили Сандру Хэгг, и вы это прекрасно знаете. Поэтому нам необходимо выяснить, где вы были, — пояснила она.

— Выходил немного проветриться. Это, кажется, не запрещено законом.

Рейне уставился на стену за спинами полицейских, словно на ней разыгрывались события той ночи. Потом поморгал, как будто ему в глаз что-то попало, снял очки и потер нос. Лицо Хаммара немного покраснело.

— Кто-нибудь может это подтвердить? Вы встретили кого-нибудь по дороге?

— Встретил? В каком-то смысле да. Обязательно рассказывать? Мне бы хотелось оставить деликатные подробности при себе. — Рейне снова откашлялся.

— Кого вы встретили? Получить алиби в ваших же интересах! — Казалось, терпение Хартмана вот-вот лопнет. — Если вы торопитесь к пациентам, то не затягивайте с ответом.

— Медсестру. Мы были у нее в комнате. Ее зовут Лена. Фамилии не помню.

— Мы проверим ваши показания. Следующий вопрос: у вас в крови обнаружены антитела к птичьему гриппу, причем до того, как объявили о начале вакцинации. Как вы можете это объяснить?

— Что? Теперь я вообще ничего не понимаю. Это какая-то ошибка. И кстати, результаты анализов — конфиденциальная информация. Где вы ее раздобыли?

— Результаты анализов перестают считаться конфиденциальными, если наказание за расследуемое преступление составляет два года лишения свободы или более. А в нашем случае речь идет об убийстве, тройном убийстве. И всех жертв связывает вакцина от птичьего гриппа. Мы отдали в лабораторию шприц с жидкостью, который Сандра украла из клиники. Зачем она это сделала? Какие доказательства искала?

— Я действительно не понимаю, о чем вы говорите, — покачал головой Хаммар.

«Если это наигранное удивление, то он великолепный актер», — подумала Мария.

— Мы еще вернемся к этому вопросу. И последнее: у вас есть личный ключ от квартиры Сандры Хэгг?

— Нет! Конечно нет! А прививку мне делали от обычного гриппа. В ноябре у нас в клинике проходила вакцинация всего персонала. Что за антитела вы нашли, я понятия не имею!

Глава 38

Рейне Хаммар раздвинул тяжелые сатиновые шторы в спальне, любуясь видом из окна: окруженным крепостной стеной старым городом, мерцающим в легкой дымке кружевным шпилем собора Святой Марии, а поодаль — призрачными очертаниями монастырских руин. Он распахнул окно навстречу вечерней прохладе, пахнущей морем, пионами и жимолостью, вьющейся по стенам. Дом в Нордерклинте обошелся им в четыре с половиной миллиона. Изрядный куш, если мерить в деньгах. Настоящая тюрьма, если использовать иную шкалу. Неужели это все, что жизнь может ему предложить?

Рейне взглянул на часы и тут же услышал, как открывается входная дверь. Четверть одиннадцатого. Виктория сказала, им нужно о чем-то поговорить, и у него словно земля ушла из-под ног. Рейне ненавидел жену за ее сильный характер. За то, что ему первому приходилось отводить взгляд, когда она задавала ему вопрос и потом ждала ответа, а в уголках рта у нее поигрывала злобная усмешка. Неуловимая, но заметная, ведь, когда оцениваешь шансы на примирение, важна любая мелочь. Когда-то они любили друг друга, подумалось ему. Но тепло исчезло из их отношений давным-давно. А тогда они сидели в общей кухне студенческого общежития, пили чай, разговаривали о жизни и смерти, смысле человеческого существования и верили: главное — любовь. Без любви жизнь пуста и не имеет смысла. Обязательно нужно загореться страстью — к чему-то или к кому-то. Какими они были молодыми, какими наивными! Высокие идеалы еще имели для них значение. Они точно знали, что хорошо, а что плохо, умели распознать друзей и врагов. Высокомерно посмеивались над родителями с их узколобостью. А теперь… Куда подевались давние мечты? Вот уже семь лет как они с Викторией не занимались любовью. В последний раз попытка окончилась неловким молчанием. Они наспех оделись, встревоженные и задетые тем, что произошло. В тот раз даже у Виктории не нашлось слов. Впервые она не нашла слов, чтобы уязвить его. Они оба больше не испытывали желания и осознали это с пугающей очевидностью.

— Рейне, ты дома? — Виктория говорила немного в нос и с истерическими нотками в голосе, совсем не так, как на работе.

Он промолчал. Борьба уже началась. Он помедлил у окна, позволив летнему бризу унести его мысли к морю. Оттягивал неминуемый разговор. «Ты меня разочаровал, Рейне», — скажет она и подойдет совсем близко, так что он почувствует ее дыхание у себя на лице. Рукой она проведет по волосам у него на затылке — не ласка, а оскорбление. Она знает, что он не терпит этого прикосновения. Мать дергала Рейне за волосы, уча его уму-разуму. Он как-то признался в этом жене, когда между ними еще сохранялось доверие. Но договоры заключают в мирное время, чтобы использовать их во время войны. Виктория не преминула воспользоваться всем, что знала о муже. Он услышал жесткий стук каблуков по полу в прихожей. Еще мгновение, и она вошла в спальню.

— Ты меня разочаровал, Рейне, — сказала Виктория, и он увернулся, чтобы она не смогла дотянуться до него. — Как ты мог это сделать?

— Что именно? — переспросил он, прикидываясь дурачком.

Пульс отдавался в ушах, во рту пересохло. Она знает, что он нервничает, и он ненавидит ее за это. Рейне напряг все мышцы, пытаясь подавить дрожь в теле.

— Что именно? — передразнила она. — Выписать тамифлю в обмен на сексуальные услуги.

— Не понимаю, о чем ты. Тебе все равно не удастся ничего доказать. — Его даже удивило, насколько уверенно он ответил. Может, потому, что не ожидал вопроса. Рейне предполагал, она захочет поговорить совсем о другом.

— У меня есть рецепт. Хочешь взглянуть?

Знакомо кривящиеся уголки рта. На секунду ему показалось, что жена сейчас расплачется, но ее твердый холодный взгляд говорил об обратном. Ну вот опять он принял желаемое за действительное.

— Тот факт, что я выписал тамифлю какой-то женщине, еще ничего не доказывает. Пусть даже ей двадцать четыре и она редкая красотка.

— Зачем, Рейне? Опять бес в ребро? Знаешь, я так устала от твоих выходок. Ты понимаешь, какому риску подвергаешь всех нас? Ты ставишь репутацию клиники на карту! В последний раз я тебя прикрываю, слышишь? В последний! Черт, да таких, как ты, кастрировать нужно. Финн видел вас с ней. Не пытайся отрицать. Ты болен, Рейне, ты психически нездоров. Тебе нужно лечиться. Есть средства, которые подавляют…

— Что ты собираешься делать с рецептом? — перебил он ее и протянул руку за листком.

Виктория разорвала его на мелкие клочки. Конечно, он ведь и так у нее на крючке. В молодости, сразу после окончания института, он продал одному человеку рецепт на морфин. Один-единственный раз сбился он с пути из-за того, что отчаянно нуждался в деньгах. Виктория раздобыла тот злосчастный рецепт, и, если Рейне хотел продолжить врачебную карьеру, он должен был на всю жизнь стать ее заложником. А теперь она водит на поводке Финна. Тоже мне следопыт. Это Финн раздобыл компромат на него, без сомнения. Может, она его еще и в любовниках держит, этого комнатного песика? Рейне фыркнул. Целое состояние бы отдал, чтобы увидеть, как фюрер-охранник имеет манекена-Викторию. Никакой фантазии не хватит такое представить. Разве что в виде акта возмездия, в наручниках и ошейнике.

— Что за дурацкая ухмылка? Ты не собираешься меня поблагодарить?

— Спасибо, — выдавил Рейне, решив, что опасность миновала и разговор окончен.

Теперь она оставит его в покое и свернется клубком на своей стороне постели, повернувшись к нему спиной, будто выставив щит. Но тут она задала вопрос, которого он так боялся:

— Чего хотели от тебя полицейские?

Рейне понимал: рано или поздно она поинтересуется, но все равно вопрос застал его врасплох.

— Спрашивали, привит ли я.

— Прекрати валять дурака! Так чего они хотели?

Она нетерпеливо переминалась с ноги на ногу, постукивая острыми каблучками. «Клац-клац!». — Она приподнималась на носках и снова опускалась. В молодости она занималась спортом и страдала пониженным давлением, и с тех пор у нее вошло это в привычку — переминаться.