Анна Воронова – Большая книга ужасов — 56 (страница 51)

– Это похоже на Легбу, – как о хорошем знакомом сказал Семеныч. – Пройдоха он порядочный, вроде Гермеса у древних греков. Такой же покровитель путешественников, в том числе торговцев и воров.

– Ага, вот почему он Владыка Перекрестков, – понял я. – Только разве торговцы – путешественники?

– Самые знаменитые. Колумб искал путь в Индию, чтобы товары возить, а нашел Америку. В древние времена путешествовали в основном торговцы да еще воины, но у них свои покровители. И жульничество всегда рядом с торговлей: где деньги и ценности, там и обман. Поэтому у Легбы такой характер: он и смелый, и всезнающий, и при этом пройдоха невероятный… Не расстраивайся, ты ему понравился, – добавил Семеныч.

– Ничего себе понравился! Что же тогда он делает с теми, кто не понравился?

Семеныч развел руками:

– Такова любая сделка с духами: ты используешь его, он использует тебя. Легба хочет новую жертву, вот и обеспечил тебе нового врага.

– А мне-то что делать?! Был у меня врагом обычный хулиган, а Легба подсунул настоящего преступника, потому что ему, видите ли, захотелось крысу. А если захочется еще одну? Может, из-за третьей крысы он заставит меня объявить войну Германии?

– Просто будь с ним поуважительнее, – посоветовал Семеныч. – Он у тебя где?

– На балконе с крысой своей!

Семеныч схватился за голову:

– Да-а, ты ему вправду очень понравился! Вудуисты воздвигают алтарь, свечи жгут, курения ему… А ты выставил духа на балкон и еще жалуешься!

– А на антресоли его можно? – спросил я. – И кто такие вудуисты?

– Делай что хочешь, у вас уже свои отношения, – махнул рукой Семеныч. – А вуду – африканская религия, скорее всего самая древняя на Земле.

– Так вы вудуист?

Семеныч встал:

– Я торговец. Арендую четыре квадратных метра в этом магазине. Налоги плачу и в чужие дела не лезу.

Намек был ясен.

– Пойдемте куколку лепить, – попросил я.

– А ты вещь принес?

– Волос.

– Отлично. Биологический материал лучше всего, – похвалил Семеныч.

Я спросил:

– А слюни биологический материал?

Не ответив, Семеныч внимательно посмотрел на меня поверх очков. Вот еще фокус! Секунду назад очков на нем не было. Я вообще не видел его в очках, и вдруг пожалуйста – надел и глядит поверх стекол. Зачем тогда надевал?

Семеныч, заметив мой взгляд, неуловимым жестом фокусника стер очки с лица, как будто они были нарисованные.

– Что, так плохо? – спросил он.

– Бывало хуже, но реже, – ответил я с бодростью идиота, и мы пошли лепить куколку. Продавец-байкер вылупил глаза – наверное, не ожидал, что я вернусь так скоро.

Все шло как в первый раз. Семеныч замешал в тазу зеленую соплю, которая превратилась в розовый колобок. Теста он сделал вдвое меньше: лепить надо было только куколку Марика.

С лепкой у меня что-то не заладилось. Я тянул, и мял, и вырезал ногтями лицо, стараясь вспомнить нужные приемы. Но куколка получалась уродливая, как детсадовская поделка из пластилина.

– У тебя нет к нему ненависти, – глянув на мою работу, заметил Семеныч.

– А откуда ей взяться? Я знаю, что Марик в сто раз хуже Сала, но мне он пока не сделал ничего плохого.

– А может?

– Еще как! Он продает наркоту, может на иглу посадить.

– Значит, ненависти нет, а страх есть. Вот и думай, как ты боишься, – приказал Семеныч.

Я стал думать про одного парня, которого звали Паша, как меня. Он жил у нас во дворе. Когда я пошел в первый класс, одиннадцатиклассники должны были за руку отвести нас в школу. Мне в пару досталась такая взрослая дылда с красными ногтями, что я испугался и заплакал, и тогда руку мне дал Паша. Потом мы здоровались. Вряд ли Паша даже знал, как меня зовут, а я знал про него все. Паша поступил в политехнический институт, он здорово рубил в компьютерах и уже на первом курсе заработал себе старый «жигуленок». Я влюблялся во всех его девушек, особенно в одну, с загадочным именем Лана. Мне казалось, что раз я тоже Паша, то буду жить так же интересно и независимо, как он. А когда стану взрослым и наша разница в возрасте будет не так заметна, Паша скажет: «Здорово, сосед. Зашел бы, что ли, в гости, поболтали бы». И я зайду, а у него там все на компьютерах, как в космическом корабле.

И вдруг Пашина жизнь развалилась. Сначала перестала появляться девушка Лана, потом со двора исчез «жигуленок». У Пашиного подъезда подолгу стояла «Скорая помощь», и однажды приехал автобус с черной полосой. Бабка, которой до всего есть дело, сказала, что Пашка – наркоман и что он свел мать в могилу.

Больше я его не видел. На Пашином подъезде появилось объявление: «Недорого продается квартира № 26, смотреть круглосуточно».

Я зашел. В квартире не было ни одной двери. Сквозь пустой проем виднелся грязный матрас на полу и раздавленные по стенам тараканы.

– Потрясающе! – охнул у меня за спиной Семеныч. – Теперь я понимаю, что нашел в тебе Легба!

Я посмотрел на свою работу. Марик вышел как живой, хотя я совсем забыл про него.

Эта куколка меня измотала. Легче было бы вырубить ее из камня. Семеныч молча пододвинул мне табуретку, и я сел, положив на прилавок дрожащие руки. Хотелось лечь и ничего не делать.

– О чем ты думал? – спросил Семеныч.

– Так, вспомнил один случай, – ответил я, чтобы не рассказывать все сначала. И без того на душе скребли кошки.

– Жалость! – отчеканил Семеныч, как следователь, мол, не отпирайтесь, нам все известно. – Редкое лакомство для Легбы.

– Лакомство? А как он это ест? – не понял я.

– Не в прямом смысле, конечно. Видишь ли, духи могут почти все и не могут самого простого – радоваться, грустить, любить. Или вот задачка для духа: как существу без языка и желудка съесть мороженое?

– Ну и как?

– Еще не догадался? Мороженое ешь ты, а удовольствие вам обоим! За этим духи и приходят на вызов: за чувствами и ощущениями. Я однажды вызвал духа, который обожал кубинские сигары и ни о чем другом думать не хотел. Пришлось курить, а у меня астма. Еле избавился от него! Они такие навязчивые попадаются.

И Семеныч по-старчески меленько захихикал, приглашая меня тоже повеселиться.

Мне было не до смеха. То-то меня тянет на всякую пакость! Вчера попросил у бабки маслин, хотя раньше их терпеть не мог, а в воскресенье слопал головку чеснока с черным хлебом. А если Легба окажется старым алкоголиком? Правда, он пока не заставлял меня пить водку, но все впереди: я даю ему власть над собой еще на две недели.

– Не бойся, Легба не заставит поступать себе во вред, – успокоил Семеныч. – Выпивоху найти нетрудно, а человек вроде тебя, с искренней душой и жалостью в сердце, для Легбы редкая добыча.

Я приосанился и вдруг понял, что похвала двусмысленная. То ли я вообще редкий человек, и тогда это приятно, то ли я дурак редкий, раз попался Легбе.

– Вторую будешь лепить? – спросил Семеныч.

Его лицо гнулось и кривлялось, как в кривом зеркале. На вислом носу то появлялись, то исчезали очки, и все время разные. Некоторые совсем его не меняли, в других он становился похож то на профессора, то на старого слесаря. Однажды мелькнуло пенсне на черной ленте, и Семеныч стал вылитый Чехов, только бритый.

Я подумал, что заболеваю, и спросил:

– А плевок не испортится?

– Нет, плевки – продукт исключительно длительного хранения, – заверил Семеныч.

– Тогда лучше потом, – сказал я.

Семеныч снял фартук, в котором замешивал тесто, и зябко набросил на плечи свое старое пальто.

– Ладно, шагай. С тебя двести сорок восемь рублей.

Это было вдвое больше, чем в прошлый раз. Я вытряхнул из карманов все до копеечки, и опять набралось ровно столько, сколько требовал старик.

– Вы берете все деньги, какие есть! – догадался я.

Не говоря ни «да», ни «нет», Семеныч бесстрастно смотрел, как я пересчитываю мелочь.

– А если человек жухает и придет с рублем в кармане, а у самого в «Мерседесе» миллион?

И вдруг старого мага прорвало: