Анна Вислоух – Помните, что все это было (страница 7)
Почему никто не помог узникам? В своей книге «До и после Освенцима»37 командир 107-й дивизии 60-й армии, 27 января 1945 года освободившей Аушвиц, генерал-майор В.Я. Петренко пытается исследовать эту проблему, приводя аргументы и как военный историк. Но всё же для меня, например, этот вопрос так и остался без ответа: никакие аргументы не смогут перевесить полное бездействие армий союзников, партизан, которые уже представляли собой мощную силу. Вот один только факт. Летом 1944 года сюда депортировали венгерских евреев. То есть в то время, когда линия фронта уже проходила по территории Польши! Но никто не бомбил железную дорогу, по которой шли в лагерь вагоны с людьми. Этот вопрос ещё ждёт своих исследователей.
Василий Яковлевич пишет об этом с откровенной болью: он видел последствия такого равнодушия, когда вошёл в лагерь после его освобождения…
– И мой прадедушка принимал участие в освобождении лагеря, раз на той фотографии изображены военные?
– Нет, хотя я тоже вначале так думала, когда не знала историю лагеря. Впрочем, до освобождения ещё очень далеко. Мой следующий рассказ будет о том, что представлял собой лагерь изнутри. И как жили в нём люди.
Вечер третий
Не знаю, помнишь ли ты проповедь настоятеля нашего храма, которую он произнёс после возвращения из поездки в Соловецкий монастырь38. Я помню её почти дословно. «Мы очень хорошо сейчас живём», – говорит в начале священник и, немного помолчав, рассказывает о том, в каких нечеловеческих условиях содержались в лагере, устроенном в стенах старинного монастыря, «провинившиеся» перед советской властью люди. Я слушаю его и понимаю: осознать это нельзя, непостижимо и противоестественно было всё. Слова его покрываются коркой льда, крошатся, и я случайными кусками, осколками, но всё же запоминаю то, что он говорит. Эти осколки норовят проскользнуть мимо сознания, как холодные безмолвные рыбы в бурлящем потоке, потому что это край жизни, и уже не важно, ясно там или тьма: холод, грязь, мёртвые с живыми, ложились голые штабелями друг на друга, чтобы согреться, не было еды, воды…
…У нас отключили горячую воду, придётся греть в кастрюльках, носить в ванную, боясь обо что-то споткнуться и вывернуть кипяток себе на ноги. Интересно, почему меня не посещают такие мысли, когда я несу не кипяток, а просто кастрюлю с водой? Ну ничего, какие-то десять дней – и снова вот она, горячая вода, в любом количестве. Она будет литься тяжёлой струёй, смывать усталость и боль, она будет невыразимо приятной. Она просто будет, когда я поверну кран, в любое время дня и ночи.
…«Мы очень хорошо сейчас живём». Я возвращаюсь к действительности, подстёгнутая мыслью, как плетью, – люди в концлагере не имели возможности помыться. Совсем. Провожу рукой по лицу, словно отгоняя морок: успокойся, ну какой лагерь! Но я уже давно поняла: эта история всё прорастает и прорастает во мне, беспокойно ворочается глубоко внутри. И часы времени тикают в голове, я вижу, как мечутся стрелки, подгоняя испуганные мысли. Мне необходимо спешить. Но почему? Ведь есть уже столько написанных и рассказанных свидетельств Холокоста, разве я могу увидеть и понять что-то ещё… Нужно ли искать ответ на этот вопрос, не знаю. У меня в руках будто эстафетная палочка истории, которую я должна передать кому-то ещё. Просто должна – и всё. Наверное, именно это я прочла в глазах тех, чьи фотографии увидела на стенах музея Аушвиц-Биркенау. Эти люди потребовали именно от меня создать ещё один архив памяти.
Я живу обычной для всех окружающих жизнью. Она так же радостна и драматична, полна надежд и потерь, она такая же, как и у всех. Но на полках книжного шкафа уже несколько десятков книг по истории Второй мировой и Аушвица, а ещё больше – в планшете. Я с жадностью проглатываю всё, что смогла найти по этой теме на русском языке, потом на польском. Я пересмотрела почти все фильмы, обнаруженные в сети, – и на русском, и на польском. Моих знаний об этом времени становится всё больше и больше, они уже просто не вмещаются в память, и сознание отказывается принимать это за правду. Чтобы написать пару страниц своего текста, я прочитываю сотни чужого и просматриваю горы документов. «Ради какого-нибудь слова или какой-нибудь мысли я произвожу целые изыскания, предаюсь размышлениям, впадаю в бесконечные мечтания…», – Флобер успокоил, у него тоже так было. Я понимаю, что мне всё же придётся остановиться и сесть наконец за книгу.
Потому что мои герои уже зовут меня. Я знаю, где они сейчас, о чём говорят и думают. Я даже знаю, что с ними будет дальше.
Их депортируют сначала в Треблинку, потом вывезут в Аушвиц для «окончательного решения еврейского вопроса». Только Миру спрячет соседка, и девочка выживет. Муся и Рувик погибнут в газовой камере. Рахиль или Иза, а может, Дора бросится на проволоку, погибнет от удара током, но умрёт не сразу, и будет оставлена там на несколько дней для устрашения. Её муж, выдержав каторжную работу и непостижимый голод, уйдет с остальными заключёнными в марш смерти и будет застрелен эсэсовцем, потому что накануне поранит ногу и не сможет шагать в общем строю.
Они стоят и смотрят на меня.
И я попробую передать этот архив памяти тебе и твоим ровесникам. Вы должны об этом знать.
– Я понимаю… Наверное, то, о чём я сейчас узнаю, невероятно страшно. Но я готова слушать дальше.
– Так вот. Расстояние, на которое перевозили арестованных до концлагеря Аушвиц, достигало двух с половиной тысяч километров. Чаще всего их везли в запломбированных и зарешеченных товарных вагонах, без воды и еды. В один такой вагон (как правило, в них перевозили раньше скот) набивали от восьмидесяти до ста человек. Двери закрывали, и наступала кромешная тьма. Сразу же наваливалась духота, в которой было невозможно дышать. В конце вагона – небольшая скамеечка, на ней удавалось посидеть. Но такую «привилегию» получали лишь те, у кого были совсем маленькие дети. Остальным можно было только стоять, или попеременно сидеть на корточках. На всех – одна банка воды и деревянное ведро, чтобы сходить в туалет. Понятно, что очень скоро ведро переполнялось, его содержимое выплёскивалось и жутко воняло.
Вагоны с обречёнными людьми ехали в Освенцим иногда неделю, а иногда и десять дней. До места добирались не все. Многие – прежде всего старики и дети – погибали в пути, а те, что оставались живы, были крайне истощены.
Сначала поезда приходили на товарный вокзал в Освенциме, а в 1944 году для этой цели была специально сооружена так называемая разгрузочная рампа в Бжезинке. Офицеры и врачи СС проводили здесь селекцию – отбор депортированных. Трудоспособных отправляли в лагерь, а тех, кто по мнению эсэсовцев работать не мог, – в газовые камеры. Комендант лагеря Рудольф Хёсс в своих свидетельских показаниях писал, что таких людей было около семидесяти–семидесяти пяти процентов от прибывших.
В музее Аушвица я видела несколько подлинных фотографий, которые были сделаны в 1944 году одним из эсэсовцев в Бжезинке во время операции по уничтожению венгерских евреев…
– Что было с теми, кого признавали непригодными для работы?
– Многих людей убивали в течение нескольких часов после приезда в лагерь. Иногда своей очереди в газовую камеру люди ждали сутками, в лесочке за Биркенау. Место уничтожения находилось в километре от железнодорожной станции, поэтому обречённых на смерть увозили туда на грузовиках. Причём, здесь всё было тоже построено на обмане: ничего не подозревавшим людям объясняли, что дети, женщины и старики очень устали и их довезут на машинах. В основном люди охотно верили этим циничным россказням, садились в машины и уезжали с надеждой, что вскоре они воссоединятся со своими семьями. Неладное чувствовали далеко не все.
Эсэсовцы применяли множество способов убийства евреев и прочих «врагов» рейха: людей морили голодом, расстреливали, травили угарным газом, но всё это было признано неэффективным и затратным по времени, а при сожжении тел убитых тратилось много горючего. И нацисты стали искать другие способы массового уничтожения людей при минимальных расходах. Многие узники Аушвица были убиты инъекцией фенола в сердце, но самым зловещим изобретением СС стали газовые камеры.
В центре деревни Бжезинка стояли два кирпичных здания, которые остались после того, как были выселены её жители и разрушены их дома. «Красный» домик и «белый» домик, как их называли, были замаскированы под душевые. Заключённым, прибывавшим в лагерь, говорили, что там они смогут помыться и пройти дезинфекцию.
Возле домиков всегда стоял грузовик с обнадёживающим знаком Красного Креста39. На самом же деле в этом грузовике находились банки с маленькими кристаллами синильной кислоты, которые применялись для уничтожения насекомых вредителей. Газ под названием «Циклон Б» начинал выделяться во влажной тёплой среде. Нацисты приступили к опытам по отравлению газом ещё в 1941 году, когда в подвалах блока 11 в Аушвице I уничтожили около шестисот советских военнопленных и двести пятьдесят польских политзаключённых.
Чтобы не возникла паника и обречённые на смерть ничего не заподозрили, люди в белых защитных костюмах – обычно это были члены зондеркоммандо – выдавали им полотенца и маленькие кусочки мыла. Потом узникам приказывали раздеться и загоняли в большую комнату без окон с цементным полом и какими-то отверстиями в потолке, похожими на душевые. В комнате были тяжёлые двери, которые плотно закрывались. Несчастные не знали: это для того, чтобы газ не просачивался наружу. Да и вообще люди не представляли, что на самом деле с ними здесь произойдёт. Лишь когда их набивалось столько, что невозможно было повернуться, не то что мыться, они начинали подозревать неладное. Кто-то ещё надеялся, что из фальшивых отверстий для душа вот-вот польётся вода, другие уже молились, обнявшись, кто-то пытался кричать и биться в закрытые двери. Через некоторое время, когда в помещении становилось сыро от потеющих в духоте людских тел (в комнату площадью чуть больше 200 кв. метров эсэсовцы заталкивали около двух тысяч жертв), эсэсовцы надевали противогазы, залезали на крышу и высыпали кристаллы из банок в специальные отверстия – диспенсеры.