Анна Ветлугина – Свидетели Чистилища (страница 47)
– А мы вроде как партизаны в тылу врага, – вставил я.
– Только нам, сам понимаешь, никакого резону за Босса свои жизни класть нету, мы люди нездешние. Но и совсем уж на произвол судьбы вас бросать – не по-человечески как-то. Ты, вон, брата моего несколько часов назад буквально от смерти спас, а я умею быть благодарным. Поэтому давай-ка сообразим, как нам сейчас лучше поступить, какие действия предпринять. А для этого необходимо весь расклад иметь на руках: сколько у нас в наличии надежных парней, кто из местных гражданских может к нам примкнуть, какие ключевые точки нужно в первую очередь проверить, отбить, занять и обезопасить. Наверняка ведь переворот заранее готовился, наверняка Егор сегодня на всех важных постах своих людей разместил.
Фарид снова задумался.
– Мужики… Мы ведь сталкеры, не спецназ. Ну, наберу я человек семь, и пусть каждый двух Егоркиных сто́ит, все равно арифметика хреновая выходит.
Я фыркнул:
– Ну, тогда хватай Босса в охапку, садись со своими орлами в грузовик этот ваш бронированный и уматывай отсюда подальше. Только куда? В Панки? В Черноголовку? Где вам рады будут?
Фарид молча протянул руку, взял у Жорки лишний автомат.
– Генераторную надо проверить.
– А медицинский блок?
– Тех не тронут. Там же бабы, дети, врачиха.
– Ну да, это святое, – хмыкнул Жора. – В общем, буди парней, проверяй генераторную, оружейку сталкерскую; если получится, у продуктовых складов своих людей поставь: уж мы-то знаем, каково это – без жратвы остаться. Вода – это тоже важно.
– А ты думаешь, это надолго может затянуться? Ну, противостояние это?
– Да хотелось бы по горячим следам все зачистить, конечно. Вернуть контроль. Только мы с братом тоже не спецназ. И сколько еще предателей на комбинате – даже не представляем.
– А вы сейчас куда?
– Снаружи осмотреться нужно. Там у некомбатантов заваруха какая-то намечается, День города, чтоб его. Как бы Илья с Егором этим не воспользовались. Перестреляют гражданские друг дружку – над кем Оскар будет эксперименты свои социальные и медицинские проводить? Ну и патрули, Егором снаряженные, пощупать надо бы. Проверим и вернемся, поможем, чем сможем. Если никаких эксцессов не приключится – встретимся здесь же через час. Да, если что – «хаммер» мы с разрешения Босса забираем.
Сидеть снаружи и ничего не делать, когда у тебя за спиной комбинат в таком неоднозначном положении, оказалось тяжко. Ну хоть выстрелы оттуда не раздаются, уже хорошо. И все равно я ерзал и нес всякую чушь, как сам себя ни одергивал.
– А волки у них, Жор, растениями питаются! Борщевиком. Я сам видел! Неужели и впрямь травоядные, как думаешь?
Мимо нашего укрытия на расстоянии тридцати шагов как раз проплыла фигура «свидетеля» в балахоне – с востока на запад, в сторону Могильника староверов и монастыря. На востоке по-прежнему горланили песни, даже вроде гармошка играла. Брат выдержал паузу, нервно поглядывая на крысоеда, встряхнулся.
– Да какие травоядные, Кир, о чем ты? В лесу зайцев-кроликов полно, может, и еще какой живности. Людьми они не питаются – вот это факт. А так – хищники, какими и до Катастрофы были.
– Но я своими глазами видел, как они борщевик жрут! Выдергивают с корнем и начинают стебель грызть, как косточку. И в монастыре этот борщевик культурно и централизованно выращивают – я думаю, специально, чтобы мутантов подкармливать.
– Вот тут ты прав. Только дело не в борщевике, а в том, что внутри стебля.
Я помолчал, подумал.
– А что там может быть внутри? Сердцевина какая-то особая?
– Ящерицы, Кир. Самые обычные ящерицы. Ну то есть самые распространенные. Обычными-то они быть, скорее всего, перестали еще в первые годы.
– Не понял! – помотал я головой. – В смысле, ящерицы живут в стеблях?!
– Яйца они там откладывают. Они же раньше как? Рыли норки. А после Катастрофы где ты норку выроешь, если вся земля токсинами пропитана? Даже вокруг монастыря, надо думать, вначале «жарко» было. А размножаться как-то нужно. И тут эти пресмыкающиеся обнаружили, что в стеблях уже есть готовые норки – стебли-то полые внутри. Еще и микроклимат подходящий – темно, влажно, и сок такой сладкий по капиллярам течет. Только сок тот с секретом – ящерицы от него в наркотическую спячку впадают. Выдавят из себя пять-шесть яиц – а обратно вылезти уже не могут, засыпают в полном блаженстве, а потом так и врастают изнутри в ткани растения. Ну и борщевик, надо думать, какие-то полезные для себя вещества из их трупиков вытягивает, потому что, если посмотреть, эти ящерицы внутри ствола вяленую воблу напоминают, буквально мумифицируются. А к концу сезона, когда растение высыхает, его сок уже перестает быть опасным для вылупляющихся из кладки детенышей.
– Охренеть! – выпучил я глаза. – То есть для волков лакомство не сам борщевик, а сушеные ящерицы-паразиты!
– Типа того. А в монастыре намеренно высаживают этих трехметровых монстров, чтобы проще было собрать «урожай» и зимой подкармливать своих серых друзей.
– Ты это как узнал вообще?
– Симеона порасспрашивал. Слушай, не нравится мне все это! – завозился Жора. – За полчаса уже четвертый «свидетель» мимо нас проходит. А если и по другим улицам тоже?
– Может, с праздника возвращаются домой? Сколько ж там выплясывать можно, да еще и под такой скудный репертуар? Я бы на пятом повторе рехнулся.
Действительно, прислушавшись, можно было расслышать либо «Катюшу», либо «Калинку-малинку», либо «Подмосковные вечера», либо
– Кир, а не кажется ли тебе, что нас тупо водят за нос?
– Да как? Ты же сам слышишь – гуляют, песни распевают. Никаких тебе взрывов, никакой стрельбы. Даже если бы там какие-нибудь бесшумные ниндзя шуровали, неужели ты думаешь, что народ спокойненько наблюдал бы, как соседей вырезают, и продолжал бы орать гимн Куровского?
– Мнится мне, Кир, что это отвлекающий маневр. Настоящие «увеселительные мероприятия» не там проходят.
– А где же?!
– Ну-ка, давай прокатимся до монастыря!
– Легко, – пожал я плечами. – Заодно вернем мой резиновый костюм, который эти эльфы ушастые отобрали. И автомат, кстати, тоже. Дашь порулить?
– У тебя водительских прав нет, так что становись за пулемет, братишка, – ухмыльнулся Жорка.
– У меня и разрешения на ношение оружия нет, но тебя же это не останавливает? – проворчал я, однако послушно полез в салон «хаммера», чтобы через минуту высунуться из люка с поворотной турелью.
Урсуле второй раз в жизни пришлось выйти одной против стаи – именно стаи, потому как чувствовалось в этой группе людей в балахонах что-то дикое, хищное, звериное. И интуиция подсказывала немке, что эта стая вряд ли прочтет ее мысли и проникнется, проявит милосердие, как в свое время волк по имени Вольф. Но что делать, если здесь и сейчас, в месте, напоминающем Стоунхендж, она была одна-одинешенька?
– Что вы хотеть? – проскрипела она, от волнения снова сбиваясь с относительно чистой русской речи на дурацкий акцент.
– А чего нам хотеть? Кушать мы хотим. Огурчики-помидорчики. Да и все остальное.
– Мы выращивать больше, чем надо, – кивнула немка. – Давайте делать торговлю. Zusammenarbeit. Сотрудничать.
– Да ты никак шутишь?! – рассмеялся полноватый мужчина в центре группы и откинул капюшон.
Харитон. Главный из большого Могильника. Почему он в льняных тряпках, которые обычно носят Свидетели Чистилища? Он тоже подвергся влиянию Божены, вдовы Гжегожа, и Матвея, ее теперешнего мужа?
– Зачем нам с вами сотрудничать, ведьма ты нерусская? Вы, вон, с мутантами сотрудничайте, у вас это хорошо получается. Только подальше отсюда. Мы свое пришли забрать, нам товарообмен ни к чему.
– Свое?
– Ну а как ты хотела? Это же земля наших предков, эти домишки наши бабки-дедки строили, в этом храме наши родители молились.
– Во времена твоих родителей тут была лечебница… как это?.. психушка! – огрызнулась Урсула.
– Ну, как бы там ни было, – пожал плечами Харитон и через голову стянул балахон. То же проделали и остальные пришедшие люди, и у каждого под бесформенной одеждой оказалось оружие. – Видишь – мы тут День города празднуем, и чужие нам, исконным жителям Куровского, на празднике не нужны. И вообще не нужны. Мы не имеем ничего против тебя и твоих друзей. Если вы спокойно соберетесь и уйдете – мы никому не причиним вреда.
– Уйдем? – растерялась Урсула. – Но куда? Мы спаслись от Войны в Могильнике, но нас прогнали оттуда через три года, потому что мы были чужими. – Она заметила, как по тропинке к ним со стороны Куровского приближается новая группа в льняных одеждах, а между стволами мелькают еще несколько силуэтов. – Тогда мы спаслись здесь. Мы привели в порядок жилища и обустроили быт… Мы жили здесь семнадцать лет! И вы снова хотите нас прогнать? Но за что?
– А ты забыла? – вдруг донесся певучий голос с тропинки. – Забыла, за что вас прогнали из убежища? Забыла, что ты сделала с моим мужем?
– Божена!
– Я уж думала, не получится рассчитаться с тобой, немецкая гадина, но Бог услышал мои молитвы.
Из складок балахона Божена вытащила пистолет, неумело прицелилась и выстрелила. Отдача вырвала оружие из ее руки, но дело уже было сделано: седая колдунья оседала в центре круга из камней, держась рукой за окровавленный живот.
– Зачем?.. – морщась, простонал Харитон и сделал несколько шагов к раненой.