Анна Ветлугина – Франциск Ассизский (страница 61)
Да, Петрарка действительно был нов, как свежа была и «Vita Nova» Данте. Но подход полностью светского литературоведа здесь тоже неприемлем, ибо он убивает христианскую мистику, низведя таинственное появление шедевров до дарвиновской системы эволюции.
Кстати, у Данте, при всей классической суровости его образа, тоже пробивается францисканская непосредственность. Когда умерла Беатриче, он нанял нарочных и послал их к градоправителям всех италийских республик с вестью о смерти своей возлюбленной, которую подавал в качестве вселенской катастрофы. Каждое письмо начиналось цитатой из плача пророка Иеремии: «Как в одиночестве сидит град, некогда многолюдный, он стал как вдова; некогда великий между народами, князь над областями сделался данником».
А вот совсем другая грань литературы — Франсуа Рабле[120]. Величайший сатирик, мастер слова, которого часто ставят рядом с Шекспиром и Сервантесом. Кроме изящной словесности этот выдающийся деятель Ренессанса занимался философией, правоведением и естественными науками. Его относят к числу пионеров научной анатомии. Преподавая на факультете медицины, он одним из первых в Европе производил вскрытие трупов на лекциях.
Рабле тоже был монахом-францисканцем, и этот факт, несомненно, повлиял на его мировоззрение. Знаменитый русский культуролог и теоретик искусства Михаил Михайлович Бахтин видит корни блестящей раблезианской сатиры в средневековой смеховой культуре, которая всегда особым образом выражалась в действиях Франциска. По словам Бахтина, «Франциск недаром называл себя и своих сторонников «скоморохами Господа» («ioculatores Domini»). Своеобразное мировоззрение Франциска с его «духовной веселостью» («laetitia spiritualis»), с благословением материально-телесного начала, со специфическими францисканскими снижениями и профанациями может быть названо (с некоторой утрировкой) карнавализованным католицизмом».
Вдохновлял образ святого из Ассизи и великих мастеров живописи, начиная от Джотто, Фра Беато Анджелико и Караваджо, заканчивая гораздо более близкими к нам по времени художниками, как, например, Николай Рерих. Проявлял интерес к образу Франциска даже мало ассоциирующийся с церковной тематикой Никас Сафронов.
Повышенная музыкальность Франциска тоже не могла быть оставлена без внимания многочисленными композиторами разных эпох и направлений. До сих пор возникают новые музыкальные версии его биографии и пишутся мелодии на его поэтические тексты. В области академической музыки существуют романтическая фортепианная композиция Ференца Листа «Святой Франциск Ассизский. Проповедь птицам», авангардная опера Оливье Мессиана «Святой Франциск Ассизский», хоровой цикл Франсиса Пуленка на подлинные тексты святого, множество месс и духовных песнопений в честь Франциска. Совсем недавно, в 2012 году, в Большом театре поставили оперу российско-немецкого композитора Сергея Невского «Франциск». Автор популярных на весь мир «Времен года» Антонио Вивальди оперы о святом не создавал, зато сам был францисканцем.
Живопись, литература, музыка… через эти нематериальные врата, а вовсе не через тяжелые двери соборов, выходил Франциск на встречи с людьми последующих поколений. Впрочем, не стоит ограничивать его влияние на мир одним лишь искусством. Многие знаковые персоны эпохи Возрождения, прославившиеся в областях, далеких от искусства, на поверку оказываются либо францисканцами, либо сочувствующими их идеям. Например, человек, которого считают европейским изобретателем пороха, Бертольд Шварц[121], принадлежал к францисканскому ордену. Биография монаха Шварца известна не очень хорошо, но это не помешало ему время от времени появляться в литературных произведениях, сильно не совпадающих по времени создания с годами его жизни. Александр Сергеевич Пушкин вывел брата Бертольда в своих «Сценах из рыцарских времен», где францисканец предстает в виде искателя «перпетуум мобиле», брата Бертольда. Дважды упоминается Бертольд Шварц в творчестве швейцарского писателя Фридриха Дюрренматта, в «Поэме конца» Марины Цветаевой и в рассказе Владимира Набокова «Ultima Thule». Даже легендарный персонаж — Остап Бендер из «Двенадцати стульев» Ильфа и Петрова в шутку называет именем этого францисканца общежитие советских студентов-химиков.
Следует упомянуть здесь и известного францисканского ученого — «удивительного доктора» Роджера Бэкона. Будучи профессором богословия в Оксфорде, он занимался также естественными науками, в частности, в оптике разработал новые теории об увеличительных стеклах, преломлении лучей и перспективе.
А Христофор Колумб? Есть косвенные сведения о членстве его в ордене терциариев, правда, официальная историческая критика считает эту информацию не больше чем легендой. Но ведь легенда не вырастает на пустом месте. Известно, что великий мореплаватель зачитывался трудами ученых францисканцев, находя в них стимул и вдохновение для своих путешествий. И первую поддержку своих идей он нашел у францисканского гвардиана в Рапиде и последнее прибежище во францисканском монастыре города Вальядолида.
«Если Франциск не является лицом, официально «прославленным» Русской православной церковью, то он вне всякого сомнения — один из неофициальных небесных заступников русской литературы» — эти слова Сергея Аверинцева хорошо выражают восприятие нашего героя на российской почве.
Несмотря на сложные отношения между католичеством и православием, многие православные мыслители, в том числе отец Сергий Булгаков, относились к нему с симпатией, сравнивая с Серафимом Саровским. Близко русскому менталитету оказалось и «юродство» Франциска, и его искреннее сострадательное отношение ко всему живому. Отзвуки францисканства слышны в толстовском «непротивлении злу», и это нельзя назвать совпадением, ведь Лев Николаевич Толстой лично содействовал изданию русского перевода книги о Франциске пера Пьера Сабатье. И у Достоевского, при отсутствии явных симпатий к Западной церкви, угадываются францисканские мотивы. Старец Зосима, «идиот» Мышкин, свободные от материальных уз «бедные люди»…
С наступлением Серебряного века фигура Франциска стала одним из очень значимых культурных кодов целого поколения. Александр Блок, Максимилиан Волошин, Вячеслав Иванов, Борис Пастернак — каждый из поэтов раскрывал многогранную личность святого по-своему. Кульминацией стал философский роман о Франциске Дмитрия Мережковского, причем в наследии поэта есть еще и крупное поэтическое произведение на ту же тему.
Высоко ценил Франциска и русский религиозный философ Николай Бердяев. Он посетил Ассизи зимой 1910/11 года, изучал жизнь нашего героя и назвал ее «величайшим фактом христианской истории после жизни самого Иисуса Христа». Другой известный представитель русской философской школы, Семен Людвигович Франк сказал о нем: «На высочайшей ступени духовного развития — как, например, в религиозной жизни такого гения, как Франциск Ассизский — не только волки, птицы и рыбы, но даже солнце, ветер, даже смерть и собственное тело становятся «братьями» и «сестрами», переживаются как некие «ты».
А сколько поэтов Серебряного века вдохновлялись образом Франциска! Нежно-изысканный Михаил Кузмин:
Суровый Вячеслав Иванов:
Максимилиан Волошин, сам, словно Франциск, прославившийся миротворчеством в годы Гражданской войны:
Дмитрий Мережковский, написавший о святом из Ассизи целую поэму, а кроме того — биографический роман. Писали о нем и многие другие поэты.
После прихода к власти большевиков Франциска в России незамедлительно предали забвению — вместе с другими религиозными деятелями. Разговор о Франциске на русском языке отныне мог продолжаться только в эмиграции. Например в творчестве поэта Анатолия Гейнцельмана или другого литературного деятеля русского зарубежья, Юрия Иваска.
Но случались героические попытки изучать наследие Франциска и в богоборческом Советском Союзе. В 1947 году вышла в свет монография «Итальянское Возрождение» специалиста по медиевистике Матвея Александровича Гуковского. Автор старательно «спрятал» информацию о Франциске Ассизском в разделе «Культура», в главе «Италия в 1250 году». Современный церковный историк архимандрит Августин (в миру — Дмитрий Евгеньевич Никитин) в своей статье «Францисканские мотивы в русской поэзии»[122] описывает сложности, с которыми пришлось сталкиваться ученому-медиевисту. Чтобы выпустить эту книгу, ему пришлось заранее авансом покаяться в предисловии в возможных идеологических ошибках. «Мне кажется, однако, — писал Матвей Гуковский, — что недостатки эти могут быть оправданы постольку, поскольку моя работа является первой попыткой в своем роде, не имеющей прецедентов, — попыткой, продиктованной страстным стремлением выполнить указания величайшего ученого мира, любимого вождя и учителя Иосифа Виссарионовича Сталина, стремлением смело идти вперед в разрешении больших научных вопросов, не останавливаясь на том, что было сделано до сего времени».