Анна Ветлугина – Франциск Ассизский (страница 56)
Но ведь вместе с Франциском на гору поднимались другие братья, усердно молившиеся и постившиеся. Были среди них и весьма экзальтированные персоны, но никому не удалось пережить преображения. Так же как не стали верующими атеисты из группы испытуемых в нейротеологических[112] исследованиях, которым стимулировали участки мозга, ответственные за религиозное чувство. Они подтверждали ощущение незримого присутствия, им это даже нравилось, но их мировоззрение не изменилось после опыта.
Иными словами, можно создать все условия для обучения, например, музыке. Но без музыкального слуха дело не сдвинется с мертвой точки. Для того чтобы слышать небеса, наверное, тоже нужен особенный слух. И он точно был у Франциска, наряду с музыкальным. Этот феномен духовной гениальности, отмеченный современниками, запечатлен во францисканской иконографии. Один из канонических образов Франциска — фреска работы Джованни Чимабуэ — представляет собой изможденного хрупкого человека с детски открытым взглядом и… неестественно большими ушами.
Преображение ассоциируется с чем-то прекрасным даже у людей, далеких от Церкви. Сияние, белые одежды — хоть в сказках, хоть в фигуре речи: «он словно преобразился». Но преображение Франциска не приносит ему красоты, лишь дополнительную телесную немощь, дополнительное страдание. И это совершенно закономерно, ведь он не Сын Божий, а человек. А в христианском мировоззрении человеку возможно достичь Царства Небесного, лишь привив крест своих страданий к древу Креста Господня. Дверь в небеса открыта сверху согласием Спасителя принять Крест, и только через Крест возможно войти в нее с земли, стать причастным к Богу.
Как, наверное, хотелось Франциску остаться на своей горе с обретенным наконец Отцом! Сказать словами апостола Петра, узревшего Преображение Господне: «Равви! хорошо нам здесь быть; сделаем три кущи: Тебе одну, Моисею одну и одну Илии» (Мф. 17:4). Но Петр спустился с горы, чтобы трижды отречься от своего учителя, а потом все же выполнить свою миссию. Спустился с Верны и наш герой.
ВТОРОЙ СЫН БОЖИЙ
Вернувшись в мир, Франциск старательно скрывал от людей свои мистические знаки, стараясь не говорить о них даже с самыми близкими друзьями. Возможно, он поступал так из соображений скромности или от нежелания выносить на обсуждение глубоко личный духовный опыт. Но была и еще одна причина. После обретения стигматов слухи о святости нашего героя, признанной самим Христом, начали распространяться в народе. Его называли «серафическим отцом» (вероятно, с легкой руки брата Льва, который знал о видении с серафимом) и даже «вторым Сыном Божиим».
Конечно, это было закономерно. Много лет подряд Франциск стремился походить на Христа всей своей жизнью. Словами, песнями, поступками он утверждал в сердцах людей образ Спасителя. И люди поверили ему, но выбрали ложный путь. Вместо того чтобы самим попытаться приблизиться ко Христу, они радостно сотворили себе очередного кумира. И в таком смысле слава Франциска, получившего знаки отличия из рук Господа, являлась очень неоднозначной. Она могла упрочить веру, но могла и стать причиной серьезного церковного раскола. Нетрудно представить себе политические игры, в которых нашего героя используют как знамя в борьбе за «настоящее» христианство. Здесь ведь можно зайти очень далеко. Начать с папства, а закончить пересмотром основ веры.
Подобная мысль выражена в книге современного католического богослова Антонио Марии Сикари[113] «Портреты святых»: «Быть может, никогда в истории Церкви не было столь опасного, столь потенциально опасного момента, как тот, когда в мир явился Франциск. И эта опасность исходила не извне, но из его собственной личности. Век Франциска называли «железным веком», и Церковь была отягощена, почти раздавлена бременем унижений и грехов. В одном сочинении, написанном около 1305 года, несомненно, сгущавшем краски, но, в общем, верно отражавшем положение вещей, говорится: «Церковь пребывала в столь униженном состоянии, что если бы Иисус не пришел ей на помощь, послав новое поколение, исполненное духа бедности, уже тогда ей должен был быть вынесен смертный приговор»
А как сам Франциск относился к подобным настроениям? Не могло ли появиться у него искусительных мыслей насчет себя?
Не могло. Все его мировоззрение, которое он с такой твердостью защищал всю жизнь, несовместимо с подобной мыслью. Его знаменитое миротворчество и смирение — не как пассивная скромность, но как coмирение, соединение с миром — не дало бы ему зайти столь далеко в гордыне. Ведь он прошел длинный и трудный путь от достижения царского жезла короля пирушек до общения с дождевыми червями, в которых смог разглядеть отблеск величия Божьего замысла.
Поэтому слава «Божьего сына», конечно же, тяготила его и пугала, как, впрочем, и растущая популярность францисканского движения. В каком-то смысле ему повезло, что он рано умер и не увидел обширных баталий, развернувшихся в ордене вокруг его идеалов и восприятия его личности. Речь идет о конфликте между спиритуалами и конвентуалами. Названия эти появились далеко не сразу, но две конфликтующие стороны ясно определились еще при жизни Франциска.
Первые выступали строгими буквальными ревнителями идей Франциска. Вторые, называющие себя «братьями общей жизни», пытались адаптировать эти идеи, лишив их радикальности. Фактически они ратовали за то, чтобы сделать францисканские общины похожими на обычные монашеские ордены, которые существовали до Франциска.
Противостояние между этими двумя францисканскими группировками продолжалось почти сто лет и закончилось вмешательством Святого престола. Спиритуалов официально назвали еретиками в папских буллах 1317–1318 годов и начали преследовать.
Датой начала затяжной борьбы в недрах францисканского ордена исследователи называют 1220 год, когда Франциск, утомленный и расстроенный несовершенством братьев, отошел от руководства. После смерти господина Петра министром ордена был избран, при полной поддержке Франциска, Илья Кортонский, умелый администратор и отнюдь не поэт и не мистик. Конфликт резко обострился после кончины нашего героя, произошедшей в 1226 году. Илья Кортонский, по сути, оказавшийся на «горячем» посту в самое сложное время, начал активно работать над повышением влиятельности францисканцев, завязывая выгодные связи и грамотно используя уникальность и привилегии ордена. Нельзя сказать, что он хоть как-то предал своего учителя, избыточно радел за личный комфорт и стремился изгладить высокий пафос, заданный рыцарем дамы Бедности. Илья вел себя так, как считал нужным в этот сложный момент: строил монастырь Сакро-Конвенто, собирая на него деньги со всех провинций, проводил в жизнь идеи Франциска, как их воспринял от него. Но такое положение нравилось далеко не всем братьям, одни считали, что новый генерал забыл заветы учителя, другие упрекали его в излишней гордыне и недостаточном уважении к орденским священникам (сам он, как и Франциск, священником не был) и т. д. Непонимание усиливалось. В «Хронике двадцати четырех генералов ордена Братьев-миноритов»[114] конфликт описывается так: «Брат Илья после кончины Святого Франциска начал строить огромную и впечатляющую базилику за стенами Ассизи на земельном наделе, который прозвали «адский холм». После же того, как Папа Григорий IX заложил камень основания сей церкви, стал он называться «райский холм». Чтобы построить сию церковь, брат Илья изыскивал средства разными путями. То, что были добыты столь огромные суммы на это строительство, он приписывал Провидению. Также перед новым зданием он поместил мраморные вазы, куда те, кто посещал это место, могли класть деньги подношения. Спутники благословенного Франциска видели это, и особенно смущался этим брат Лев, и отправился он в Перуджу, чтобы посоветоваться с братом Жилем. Тот отвечал ему: «Даже если бы братья построили огромный дом, что тянулся бы отсюда до Ассизи, по мне так довольно иметь малый угол, чтобы обитать в нем». Братья спросили брата Жиля, должно ли им сломать вазы, и он повернулся к брату Льву и с глазами, полными слез, говорил ему: «Если хочешь умереть — иди и сломай их. Если хочешь жить, оставь их, ибо будет весьма трудно для тебя противостоять преследованию мужа сего, брата Ильи». Когда брат Лев и спутники его поняли слова сии, они пошли и разбили на куски вазы те. Брат Илья был в ярости и жестоко избил их и изгнал из Ассизи. Братья были всем тем весьма огорчены»[115].
Очень жаль брата Льва, овечку Божию, но ведь и Илью можно понять: он не желал ничего плохого, кроме хорошего, кроме того, сбор милостыни на могиле был санкционирован самим папой. Братская любовь обернулась обидами, выплесками эмоций и нескрываемой враждой. Страсти, так долго сдерживаемые, кипели вовсю — и каждая сторона ссылалась на авторитет Франциска. Увы, Франциска было не вернуть, послав за ним гонца, и не выслушать его мнение по основополагающим вопросам. Министр отлично понимал, что на первом же Генеральном капитуле будет низложен — но своим основным делом он поставил себе довести до конца постройку монастыря Сакро-Конвенто. Хорош или плох был выбор приложения сил, решать уже поздно. Мы сейчас можем лишь благодарить Илью Кортонского за труды по строительству базилики.