Анна Ветлугина – Франциск Ассизский (страница 17)

Потому, если и сравнивать нашего героя в юности с более современными персонажами, то это будет вовсе не тусовщик 2000-х, а уж скорее бунтарь 1960-х. Этакий Джим Моррисон[39], поэт и музыкант, обладающий бешеной харизмой, выражавшейся не только через стихи и песни, но и через собственный образ жизни, ставший объектом творчества. Человек-свобода, не признающий авторитетов. Моррисон был королем вечеринки своей жизни, он стремился каждый свой шаг сделать свободнее предыдущего — и в конце концов задохнулся от передозировки этой ложной свободы.

Святой из Ассизи увидел тупиковость такого пути и резко свернул в другую сторону. По словам Честертона, «в самом начале жизни Франциск сказал, что он трубадур, а потом говорил, что служит новой, высшей любви».

Точкой преображения, описанной во многих источниках, становится момент, когда он идет с очередной вечеринки. Вот как передает это событие Фома Челанский во «Втором житии»: «Франциск следовал за ними (пьяной компанией. — А. В.), держа скипетр в руке, как господин. Но, поскольку с некоторого времени он всей душой сделался полностью глухим для этих голосов и в сердце своем пел Господу, постепенно он и телесно удалялся от них. Тогда, как он сам передавал, его наводнила такая Божественная сладость, что он совсем не мог ни двигаться, ни говорить. Его охватило такое внутреннее чувство, которое увлекло его дух к вещам невидимым, и всякая земная вещь показалась ему совершенно неважной и пустой».

Если бы подобные ощущения пережил кто-то из наших знакомых, мы бы прежде всего обеспокоились его психическим здоровьем, не так ли? Может быть, не сразу ему удалось бы убедить некоторых из нас, что он не страдает галлюцинациями, а действительно почувствовал призвание. Ну а как отреагировало на преображение нашего героя его близкое окружение, жители небольшого итальянского города рубежа XII–XIII веков?

Думая об этом поверхностно, мы рискуем совершить ошибку, решив, будто в те времена общество воспринимало подобные вещи с бóльшим пониманием, нежели сейчас. Ничего подобного!

Да, люди почти поголовно считались воцерковленными, но на бытовом уровне для многих из них церковная жизнь ассоциировалась в лучшем случае с возможностью заказать мессу для своих нужд (как, собственно, и сейчас); в худшем — с тягостной обязаловкой, но уж точно не с возвышенным духовным путем. Если бы дело обстояло по-другому — не появилось бы такого количества антиклерикальных стихов, не говоря уж о ересях.

И вот яркий, не задавленный никакими авторитетами молодой человек, душа компании, можно сказать звезда, отказывается от «культовости», «крутости» и всяческой «свободы» в пользу скучного церковного официоза. Именно так — ведь он не ругает духовенство, в отличие от известных еретических лидеров, а готов целовать землю, по которой прошел священник, и своими руками строит храм.

Никто из близких не помогает ему на этом пути. Даже мать не решается рисковать своим благополучием, открыто выступив на его стороне. А отец и остальное окружение и вовсе предают Франциска проклятию.

Оценив удивительную силу поступка нашего героя, поговорим о событиях, которые его предваряли.

АССИЗСКИЕ СТРАСТИ

Сегодня Ассизи поражает туристов удивительным, первозданным спокойствием. Даже толпы паломников не в силах нарушить строгой тишины улиц, на которых будто бы остановилось время. Этот эффект возник не сам по себе. Родина Франциска законсервирована, это город-музей, где построить новое здание почти невозможно и даже реконструкции производятся лишь по разрешению специальной комиссии.

Но во времена Франциска в Ассизи жилось весьма неспокойно, каждую секунду могла начаться война. Время от времени так и происходило.

За восемь лет до рождения нашего героя город был осажден войсками Фридриха Барбароссы. Прозвище это значит «рыжебородый». Знаменитый император получил его как раз в Италии, завоевать которую стремился бóльшую часть своей жизни. Причем италийские земли не представляли для него особой ценности сами по себе. Он мечтал о возрождении империи Карла Великого с ее огромными территориями и крепкой централизованной властью. Барбаросса даже походил на Карла сочетанием безмерного властолюбия с реалистичностью взглядов и продуманностью действий. Также государь отличался щедростью и твердостью в христианской вере. Мечты Фридриха Барбароссы сбылись не в полной мере, но его масштабная личность сильно повлияла не только на политическую обстановку в Европе, но и на умы ее тогдашних обитателей. Юный Франциск, мечтавший стать рыцарем, тоже был ослеплен отблеском славы великого императора. Ведь тот смог поднять рыцарство на высоту идеала, запечатленного в знаменитых рыцарских балладах. Барбаросса тщательно следил за исполнением кодекса чести и запретил посвящение в рыцари кандидатов сомнительного происхождения. Право на настоящий рыцарский поединок со всеми полагающимися атрибутами имели только потомственные рыцари. Также и рыцарский пояс с золотыми шпорами могли носить лишь избранные. Но одного высокого происхождения было недостаточно. Принадлежавшие к избранному кругу постоянно подтверждали свою состоятельность, соревнуясь в рыцарских искусствах, в списке которых фигурировала не только боевая подготовка, но и стихосложение.

Сам император завоевал восхищение не только личной доблестью во Втором крестовом походе, но и величественными праздниками, вроде празднования Пасхи в Ахене, куда приехали с подарками много властителей — как духовных, так и светских. Легенды говорят, будто бы там присутствовали даже послы знаменитого султана Саладина, подумывавшего об обращении в христианство.

Как относились к императору в Ассизи? Ведь при всей привлекательности он оставался для италийских городов чужеземным завоевателем.

На этот вопрос не существует однозначного ответа. Напомним: Италии как государства тогда не существовало. А свободные города-коммуны кипели и бурлили, раздираемые местными дрязгами. Формально Ассизи должен был принять императорские войска с превеликой радостью, ведь город считался гибеллинским. Некоторое время так и происходило.

Гибеллины и гвельфы… Названия этих средневековых итальянских политических партий вспоминаются в связи с Данте. Их противостояние обрекло в свое время поэта на пожизненное изгнание. На их деятельности держалась внутренняя политика итальянских городов. Тянулось это более двух веков подряд, и порой сами участники с трудом разбирались в происходящем.

Казалось бы, что тут сложного? Всего две партии. Гибеллины поддерживают императора, гвельфы — папу. На деле политических сил оказывалось гораздо больше двух. Тот же Данте, будучи гвельфом, пострадал вовсе не от гибеллинов, а от враждебного крыла своей же партии. К моменту его изгнания гибеллины во Флоренции практически не встречались, зато гвельфы разделились на черных и белых. Черные, как им и полагалось, поддерживали папу, а белые, к которым имел несчастье принадлежать Данте, ратовали за независимость Флоренции от всех и были не прочь объединиться с гибеллинами. Черные тогда победили вовсе не из-за прогрессивности взглядов, а из-за стечения обстоятельств, где не последнюю роль сыграла бешеная харизма их внезапно вернувшегося из изгнания лидера, Корсо Донати.

В Риме тоже существовала сила, аналогичная белым гвельфам, — римский сенат. Он состоял из влиятельных горожан, преследующих свои интересы, порой не совпадающие ни с папскими, ни с императорскими. Иногда для встречи императора с понтификом требовалось вводить в Рим войска и освобождать из-под влияния сенаторов какой-либо район города. «Конфликт у лошадиной морды»[40], происходивший между Фридрихом Барбароссой и папой Адрианом IV, закончился весьма характерным взаимным обещанием не проводить с этим сенатом сепаратных переговоров.

История происхождения названий двух итальянских партий озадачивает нелогичностью. Слово «гибеллины» (ghibellini по-итальянски, Ghibellinen по-немецки) происходит от Гаубелинга — латинизированного названия одного из замков, принадлежащих южногерманской королевской династии Гогенштауфенов. Вроде бы все ясно. Императоры по преимуществу — германцы. По логике, слово «гвельфы» должно происходить от какой-нибудь римской церкви? Не тут-то было! Вторая итальянская партия получает название от династии Вельфов — герцогов Баварии и Саксонии. Обе династии пользовались немалым влиянием и постоянно воевали друг с другом.

Народная молва объясняет появление гвельфов и гибеллинов гораздо интереснее.

По флорентийской легенде, некий мессир Буондельмонте обещал жениться на дочери другого мессира — Джантруфетти. А жена третьего мессира — Донати, мадонна Альдруда, уже задумала выдать за него свою дочь. Как-то раз она увидела Буондельмонте в окно на улице и позвала зайти. Когда он зашел, коварная женщина привела к нему дочку со словами: «Это тебе. Бери ее в жены, не правда ли, она красива, как королева?» Буондельмонте посчитал, что не может нарушить обещание, данное Джантруфетти. Но Альдруда сказала: «Можешь. Я заплачу им пеню». И он согласился, ведь девушка была удивительно хороша. Джантруфетти, чьей дочерью пренебрегли, почувствовал себя смертельно оскорбленным и убил вероломного изменника прямо во время свадьбы. Так началась вендетта между двумя знатными родами, и от их войны весь город раскололся на две части.