Анна Васильева – Под каждой крышей свои мыши (страница 36)

* * *

11-го сентября 2001 года, по дороге на работу, подьезжая, как и обычно, к мосту через Американскую реку, Яна заметила огромное скопление машин, направляющихся в сторону от университета. Решив, что произошла серьезная авария, она продолжала медленно продвигаться вперед. Нет, такого ей еще не проходилось видеть, и она позвонила Мартину по сотовому телефону. "Как, ты ничего не слыхала? - вскричал он.-- В Нью-Йорке бомбят! Срочно возвращайся домой!" Но выехать теперь не представлялось возможным - все спешили покинуть территорию университета. Яна припарковалась и пришла в свой отдел с опозданием на 40 минут. По приказу президента всем кафедрам и отделам разрешили закрыться и уехать домой -- за исключением библиотеки. По словам администрации университета, библиотека являлась жизненно необходимым отделом кампуса. Велено было работать. Каждый день после 11-го Яна с надеждой уставлялась в телевизор: ей хотелось верить, что людей вытащат из-под завалов. Многие понимали, что после этой скорбной даты жизнь в Америке да и в других странах никогда не будет прежней.

Едва очухавшись от этой трагедии, Яна узнала по телефону от крестной о папином диагнозе. Как раз перед самым Днем Благодарения. Пришла беда -- отворяй ворота. Мартин повез Яну и сына на прогулку в их парк Санта Анита. На небе стояли серые тучи, предвещавшие бурю. Они услышали странные звуки, доносившиеся из соседнего парка через дорогу. -- Неужели это фейерверк по случаю праздника? Раньше у нас его не было, -- поинтересовалась Яна. -- Бежим скорее обратно к машине - там перестрелка, видишь? Парк напротив считается неблагополучным местом, где черные постреливают,-- Мартин подхватил Алекса на руки и они все быстренько скрылись. К вечеру шквалистый ветер повредил провода, и у них в доме отключили электричество, а вместе с ним горячую воду и отопление. Плита была тоже электрической. Это были самые холодные и тоскливые каникулы для всей семьи. Мартин растопил камин, но тепла не прибавилось. Яна выплакала все глаза. Уже 5-го декабря ее отцу сделали операцию -- вырезали весь желудок, чем продлили жизнь. В палате с ним лежал драматург Александр Володин, который вскоре умер, не приходя в сознание. -- Сколько я умоляла его, пойди к врачу обследуйся, -- рыдала Янина мама по телефону,-- а он что? "Отстань и не трепли мне нервы!" Ходили вдвоем, как дураки, к шарлатану с трубочкой... -- Мама, мужчины почти всегда так, -- отец Мартина тоже не ходил к врачам, и что получилось? Но у папы худшее позади. Хочешь, я приеду и помогу тебе ухаживать? -- Нет, не надо, девочка, я пока справляюсь, ничего... Словом, это был долгий полет над пропастью, и все проблемы на работе с Б.Д. стали отходить на задний план. Яна начинала покрываться броней. Теперь он начал терзать Дэбби и Летицию, настойчиво посылая всех на какие-нибудь университетские курсы. Яна знала, что все американцы стремятся к самоусовершенствованию в любом возрасте, но делать это по указке Брика ей совсем не хотелось. Когда Дэбби и Летиция узнали, что Яна намеревается получить "Магистра", так как "Бакалавр" у нее давно уже есть, они чуть на свалились под стол. У Дэбби за плечами был только двухлетний юношеский колледж, вроде российского техникума, а у Летиции один год прослушанных лекций в университете на Аляске. Коллежанки давали Яне понять, что наверняка уровень образования в России низкий, что ей без особого труда удалось получить свой красный диплом, и так далее. То ли дело у них в Америке - надо сдавать математику даже на гуманитарном факультете, и, мол, поэтому они решили не связываться с дальнейшим образованием. Блажен кто верует! Яна решила поступить в так называемом "открытый университет" и перейти затем в библиотечную школу. Все говорили: "Яна, тебе сам бог велел! Библиотекари так много получают..." То, что в России привычно звучит как "библиотечное дело", в Штатах называют Library Sciences (библиотечные науки), приравнивая их, таким образом, к настоящим наукам. Мартина это всегда сильно раздражало, как и Яну, в особенности их псевдонаучный язык. Заполнив пачки бумаг, она вдруг узнала, что прием в открытый университет приостановлен в связи с большим числом желающих и нехваткой средств. А в школу в Сан-Хозе ей страшно не хотелось поступать, даже на заочное - это было дорого и занудно повторять все, что давно уже знала. Это только Брик мог таскаться туда во времена своего студенчества, тратя на дорогу порой по семь часов. Консерватории в Сакраменто не было да и музыкальные библиотекари не водились. Со временем, глядя на происходящее в библиотеке, она и вовсе передумала учиться на американского библиотекаря, занимающегося в основном административной деятельностью и связями с обшественностью, к чему Яна никогда не стремилась. Яна могла, несомненно, начать изучать что-нибудь другое, нежели библиотечное дело, но находиться среди местного молодняка одетого в драные джинсы, с проколотыми носами, татуировкой в различных местах -- нет, увольте.

Жизнь текла по спирали. После летне-осеннего перерыва 2001 года, ее вновь пригласили подрабатывать в комплектовании почасовиком. В ту зиму на 5-м этаже все помрачнели -- умерла Линда, темнокожая LA II, от рака поджелудочной железы, сгорела в 52 года. За месяц до смерти Линда стала бабушкой... До болезни она приходила на работу позже остальных и сидела допоздна. Каждое утро она вкатывала чемоданчик на колесиках и тяжелой поступью направлялась к своему столу, отгороженному у окна. Сразу включала кофеварку и частенько спрашивала у сослуживцев: "Какой сегодня день недели? Только вторник еще, не среда? О, как я устала, скорее бы пятница..." Линда всегда приходила на работу с наложенным макияжем, ярким маникюром и хорошо одетая. С Яной она всегда была очень мила. Всем Линды не хватало. Но вскоре в отделе появилось новое лицо. Приблизительно зимой 2002 года на 5-й этаж была переведена Элизабет О'Брайен, либо просто Лиз. Тоненькая крашеная блондинка, с лицом, изрезанным морщинами, всегда разодетая в красочные блузки и слаксы в стиле свободного художника, она была настоящим ветераном этого университета, продержавшись в нем около 36 лет. Вначале она преподавала историю искусства и работала на кафедре, откуда ее перевели в библиотеку. Обладая острым язычком и неуживчивым характером, Элизабет повсюду наживала себе недругов.Так, в один погожий осенний денек, вся библиотека получила мэйл с личной перепиской двух сотрудниц отдела аудио-видеоматериалов - Элизабет и негритянки Рус. Из-за ошибочного нажатия кнопки, компьютер разослал это мэйл, содержащий замечательные образчики разговорной речи двух ненавидящих друг друга дам. Янин лексикон весьма обогатился по прочтении этого шедевра. После унылых и официозных электронных писем, постоянно засоряющих ее почтовый ящик, приоткрылась завеса, обнажающая истинные библиотечные реалии. "Вот так мне надо бы было научится разговаривать с Б.Д.", -- сожалела Яна... В результате Элизабет устроилась у окна, рядом с Диком. Долгое время Яна очень осторожно к ней относилась и не откровенничала. Лиз же явно симпатизировала русской, рассказывая о своих многочисленных путешествиях за границу. Любимыми ее странами были Испания и Египет. Они с мужем, подучив испанский, арендовали машину и ездили по Испании, останавливаясь в отелях. А когда выйдет на пенсию, Лиз мечтала поселиться в Египте: " Всего за 200 тысяч мы можем купить новый кондоминимум с видом на воду и слугами! Представьте только себе..." -- Как бы я хотела проснуться с мужем в Париже, вместо Штатов, -- томно говорила она Яне, -- Я знаю, американцев сейчас почти нигде не жалуют, особено наше тупое правительство, но я всем говорю, что мы из Калифорнии, а не из Штатов, и народ меня понимает... -- Лиз, а вам довелось побывать в Ирландии? Мой муж хотел бы там жить - и язык не надо учить... -- О, нет - язык там совершенно непонятен, то есть их диалект. Разумеется, я туда ездила, руководствуясь желанием побывать на родине своего деда О'Брайенa, но нет, жить бы я там не смогла. С Яной Лиз смело делилась своим мнением о начальстве и вообще библиотекарях, которых она явно не уважала: "У нас очень сильный контингент ассистентов библиотекарей, но библиотекари - это же анекдотично. А вообще, Яна, никому здесь нельзя доверять..." Однажды утром, торопясь на работу, Элизабет увидала машину Дика: он неуклюже припарковался на стоянке возле библиотеки, наехав на белую разграничительную линию. Сам Дик грузно возлежал на руле, а мотор автомобиля продолжал работать. Элизабет встревожилась, что Дику, возможно, плохо с сердцем и набрала по мобильнику "911". Приехала полицейская машина с дежурными по кампусу. Через приоткрытое окно они закричали: "Сэр, вы в порядке? Как вы себя чувствуете?" Сэр наконец приподнялся, уставившись на них осовевшими глазками, eще не проснувшись окончательно: -- А? Что? Кто вы такие? --Мы офицеры полиции, волновались, что вам плохо, да и выхлопными газами могли бы отравиться... С тех пор на Элизабет Дик имел большой зуб, но она подчинялась непосредственно Доннелле, которая тоже ее не жаловала, и на первой аттестации поставила ей "неудовлетворительно". Элизабет холодно произнесла, сощурив колючие глазки: " Ты что же, хочешь начать со мной войну? Давай, но тебе ее не выграть - у меня хорошие связи в отделе кадров, и я не перед чем не остановлюсь..." Доннелла, недолго думая, исправила характеристику, как поведала Лиса Яне, избегая детального рассказа. "Oна вообще-то ничего, с ней можно договориться, за исключением одного - она не выносит никакого напряга, особенно из-за дополнительной работы,- уж этого она никому не прощает", -- обрисовала Доннеллу Элизабет. А в воздухе отдела серийных изданий, как писал классик, чувствовалось нечто неизьяснимое. О других весьма скандальных событиях Яна, как и обычно, узнала одной из последних и следующим образом.