Анна Варнике – Призраки войны (страница 9)

Это в прежние времена я сразу начинала «мазать», если вдруг представляла, что на месте мишени находится живой человек. А ведь нередко инструкторы говорили начинающим стрелкам: «Представь, что перед тобой твой самый страшный враг, тогда не промахнёшься…»

У меня не было тогда «страшных врагов», которым я даже в самом раздёрганном состоянии могла пожелать смерти. В прежние времена я была только спортсменом, и для меня не было связи между выстрелом и чьей-то гибелью. Даже сами мысли о такой возможной логической цепочке вызывали у меня панический ужас и тошноту.

Теперь я стреляла с удовольствием, мысленно превращая в кровавое месиво смазливое лицо Дениса, крысиные мордочки напавших на меня пьяных подростков и свиную харю похотливого шефа. Каждая пуля, точно приходящая в цель, вызывала во мне чувство мстительного, упоительного, кровожадного восторга.

– Получайте, – шептала я, сладко содрогаясь от отдачи приклада.

Усталость пришла внезапно, смертельная, валящая с ног. Не попрощавшись толком с задремавшим в углу дядей Васей, я осторожно захлопнула тяжёлую дверь и вышла на воздух. Чувствовала я себя в этот момент так, словно очнулась после тяжёлого похмелья. Вырвавшаяся из-под контроля ненависть отравила меня, словно яд.

Пока я шла через парк к автобусной остановке, меня не покидало чувство, что чей-то взгляд с безмолвной укоризной неотрывно смотрит мне в спину. Это ощущение было настолько постыдным и болезненным, что заставляло меня, то и дело, трусливо оглядываться и зябко поёживаться. Но вокруг было совершенно безлюдно. Зимняя ночь была морозна, спокойна и тиха. И вдруг я с пугающей ясностью поняла, что это моя сентиментальная душа, делает слабые попытки удержать меня на краю пропасти, – ведь всё в моей жизни постепенно утрачивало реальность, и ощущение было такое, что иду я по зыбкой болотистой почве, где любой неосторожный шаг грозит трясиной.

В направлявшийся в автопарк автобус я села как во сне. За окном мелькали знакомые городские пейзажи. Понемногу я приходила в себя, но ощущение падения в пропасть не оставляло. Напротив меня на скамейке сидела женщина неопределенного возраста с опухшим лицом хронической алкоголички. Она держащая на коленях ребёнка лет шести-семи. Глаза мальчика сильно косили, а из носа свешивались зелёные сопли. На меня волной накатило отвращение, тут же сменившееся стыдом. «А чем я лучше? Почему я считаю себя вправе смотреть с брезгливостью на этих несчастных людей?!»

Чувствуя горечь и отвращение к себе, я поспешно выскочила из автобуса. На остановке ноги неожиданно подкосились. Я присела на скамейку и, закурив сигарету, вновь задумалась о неожиданных поворотах в моей судьбе. Из-за позднего времени остановка была совершенно пуста.

– Раздымилась тут. Ни стыда, ни совести нет, – неожиданно услышала я чей-то злобный голос.

Оглянувшись, я увидела неизвестно откуда появившуюся не старую ещё женщину в коричневом старомодном пальто и бесформенной мохеровой шапке. Незнакомка выуживала из ближайшей урны пивные бутылки и осторожно упаковывала их в объёмистую сетку.

– Разве я вам мешаю? – тихо спросила я, не находя в себе сил для ссоры.

– Расселась тут. Дома у себя дымить будешь.

– Мадам, я сама буду решать, где и чем мне заниматься, – твёрдо сказала я, не столько возмущенная, сколько удивленная неожиданной злостью незнакомки.

– Ишь ты, грамотная выискалась?! – взвизгнула женщина, – и кто вас только воспитывает таких! Была б я твоей матерью, я бы тебе все патлы повыдергала, шлюха подзаборная!

– Слава богу, вы не моя мать. А вашим детям, если они у вас есть, я сочувствую, – холодно ответила я, с ужасом почувствовав, как вновь начинает закипать во мне неконтролируемая, безудержная злоба: «Что я сделала этой противной бабе?!»

Женщина, словно захлебнувшись, судорожно хватала воздух, готовясь выплеснуть на меня поток новых ругательств. Не дожидаясь, пока она подберёт нужные слова, я резко встала и быстро пошла прочь. Видно, жизнь здорово побила эту «собирательницу стеклотары», и теперь она ненавидит всё человечество. Неужели и я когда-нибудь стану такой же? От этой мысли меня передёрнуло, и я ускорила шаг, успев услышать вслед: «Гадина! Хамка! Дрянь паршивая!»

Глава 6

В один из вечеров, когда одиночество стало просто невыносимым, я решилась позвонить Лёшке, отыскав в старой записной книжке его домашний телефон. На том конце провода долго никто не откликался. Я представила, как в тёмной пустой квартире с безнадёжной периодичностью повторяются звонки, и от этого почти физически ощутив, что звоню в пустоту.

Я неподвижно сидела, тупо глядя на зажатую в руке трубку, почему-то никак не решаясь положить её на рычаг. Вялое и шуршащее, как газетная бумага «Алё», раздалось совсем неожиданно. Вероятно, это была тётя Поля – Лёшкина мать. Похоже, я подняла её с постели своими настойчивыми звонками.

У меня не было никакого желания общаться с ней. Кроме того, что Полина Георгиевна была когда-то нашей соседкой по лестничной площадке, она являлась ещё и завучем по внеклассной работе в школе, где учились мы с Лёшкой. Для учащихся она была всеми «казнями египетскими», замешанными в одном флаконе. Школьники называли её «Мадам тридцать три несчастья».

Несмотря на свою внушительную комплекцию, Мадам умела стремительно возникать в самых неожиданных местах, держа под неусыпным контролем жизнь подрастающего поколения. Для девчонок она была сущим бедствием, поскольку имела привычку таскать с собой ацетон, которым безжалостно смывала лак с ногтей юных модниц. Ученицам старших классов от неё доставалось за всё: слишком, по мнению «завучихи», короткие юбки, слишком длинные чёлки и искусственно завитые локоны. Подкрашенные ресницы, на взгляд ортодоксальной Мадам, граничили с преступлением. Изгоняемые из класса девчонки, смывали тушь собственными слезами, оставляющими на щеках чёрные дорожки. Мальчишкам от Мадам тоже доставалось, поскольку Полина Георгиевна, словно материализовавшаяся Немезида, ничуть не стесняясь, могла неожиданно появиться в мужском туалете, чтобы торжествующе извлечь оттуда бледно-зелёных от ужаса начинающих курильщиков.

Нужно заметить, что Лёшка воспринимал прискорбные черты своей мамаши с терпением стоика. Друг детства, как никто другой, знал, что в быту его грозная мать была существом на редкость беспомощным: молоко у неё хронически убегало, каша пригорала, а пироги имели вид и вкус сапожной подмётки. В их двухкомнатной квартире почему-то чаще, чем в других лопались трубы, засорялись раковины, обваливалась штукатурка. Бездомные коты, забегавшие изредка в наш подъезд, ухитрялись справить свои надобности именно на коврик у дверей Полины Георгиевны.

В связи со всеми этими бедами тётя Поля часто заходила вечером к бабушке, чтобы поплакаться на жизнь. В эти моменты она совсем не походила на грозную «завучиху», а была просто толстой, не очень опрятной, издёрганной женщиной. Излив на терпеливую Нату все свои беды, она никогда не забывала сказать перед уходом что-нибудь вроде: «Наталья Павловна, я обратила внимание, что за холодильником паутина. Нужно сказать Ирочке, чтобы она там всё обмахнула веничком, пусть девочка приучается к труду».

Терпение у моей бабушки было воистину железным, потому что она на моей памяти ни разу в ответ не заметила Полине Георгиевне, что её собственная кухня по степени запущенности напоминает заброшенный сарай. Когда же я после ухода «Тридцать три несчастья» пыталась, что-нибудь съязвить в адрес последней, Ната неизменно говорила мне, горестно вздохнув: «Ирочка, никогда не суди людей. Тот, кто что-то делает не так, сам же за это и расплачивается. Когда-нибудь ты сама это поймёшь».

Понять и принять бабушкину мудрость я так и не смогла, поскольку, на мой взгляд, было проще устроить вредному человеку какую-нибудь пакость. От моего мелкого вредительства и в школе, и на лестничной площадке, Полину Георгиевну спасало лишь то, что она была Лёшкиной матерью, а Карелова я уважала.

Не позволяя никому оскорбительных замечаний в адрес «маман», он, тем не менее, никогда не создавал ситуаций, способных сделать его в глазах общественности «маменькиным сынком». Время от времени я всё же с садистским удовольствием рисовала в своём воображении, как подкладываю на стул Мадам с десяток кнопок или заливаю клеем коричневую тетрадь, в которую «завучиха» старательно заносила все наши проступки, чтобы доложить о них на родительском собрании.

– Тётя Поля, это вы? – смущённо пробормотала я в трубку, – это Ира Мезенцева, извините, что побеспокоила, я только хотела узнать, Лёша не приехал?

– И-и-и-рочка, – голос на том конце трубки неожиданно превратил мое имя в длинный и горестный всхлип, – Ирочка, приезжай, горе у меня, такое горе!!! Нету Лёшеньки…

– Как нету? – спросила я, внезапно охрипшим голосом, не понимая до конца, что может произойти в наше время с молодым здоровым мужчиной, способным с легкостью раскидать, как щенят, нескольких хулиганов.

– И-и-рочка, приезжай, у меня душа вся изболелась. Приезжай, переночуешь у меня, плохо мне, боюсь умереть одна…. – осенней листвой продолжал шелестеть голос.

– Хорошо, я сейчас приеду, – после короткого раздумья опрометчиво пообещала я, и телефонная трубка почти сразу же отозвалась короткими гудками, отрезавшими мне пути к отступлению.