Анна Варнике – Призраки войны (страница 4)

В один из этих унылых дней меня посетил сосед – десятилетний Лёшка. Сурово посмотрев на мое зарёванное лицо, он ни слова не говоря, вытащил из-за пазухи какой-то рыжий комок, и всё также молча сунул мне в руки. Комок жалостно пискнул и впился мне в меня крошечными острыми коготками.

– Это Маркиз, он будет с тобой играть и с тобой расти. Сейчас ему нужно дать молока, – строго, как взрослый заявил Лёшка.

До вечера мы возились с котёнком, устроив ему кукольную комнату и кровать. День пролетел незаметно, и первую ночь за время бабушкиного отсутствия я спала спокойно, убаюканная уютным мурчанием Маркиза, чувствуя рядом с собой тепло его крошечного тельца.

А утром вернулась бабушка и, вздохнув, сказала странную фразу:

– Ну, вот Ирочка, остались мы одни…

– Почему одни? – наивно осведомилась я, – нас даже больше стало. Это Маркиз, он будет жить с нами и расти вместе со мной. Его Лёша принёс.

Бабушка, как-то странно посмотрела на меня и ушла в свою комнату, непривычно приволакивая ноги, словно тащила за собой тяжёлые сумки. Потом она всхлипывала, звенела пузырьками с лекарствами, а я почему-то не могла себя заставить войти в её комнату, будто вместе с бабушкой вошло туда что-то безымянное, непонятное и очень страшное, вроде той темноты, которая прорывалась в мою комнату в кошмарных снах.

А потом мы зажили, как обычно. Снова были волшебные сказки на ночь, походы за грибами и лечебными травами в ближайший лес и вкусные пирожки по воскресеньям.

О том, почему так долго не возвращается мама, я не спрашивала. Её длительные отсутствия были в порядке вещей. И только под Новый год мне взгрустнулось. Неожиданно вспомнилось, что мама обычно в это время всегда была дома, причём не сердитая, а очень весёлая. Она, напевая, готовила с бабушкой праздничный стол, и мы все вместе наряжали ёлку.

– А мама что нас бросила? – неожиданно спросила я у бабушки, в какое-то мгновение, почувствовав себя не только покинутой, но и ограбленной, – ведь привычных замысловатых подарков: перламутровых раковин, в которых шумело море, камушков с отпечатками неизвестных растений, коралловых бус и вееров из перьев неведомых ярких птиц не было.

– Ну, что ты?! Мама никогда бы нас не бросила. Она же нас любит, а любимых не бросают, – твёрдо и спокойно ответила бабушка.

– Значит, она нас забыла раз не возвращается. Вот мы, Ната, с тобой одни и остались, – по-взрослому вздохнула я, неожиданно вспомнив ту давнюю бабушкину фразу.

– Ирочка, никогда так больше не говори. Любимые люди никогда нас не забывают. Просто случается так, что они уходят, и мы их не видим. Но нужно знать, что до тех пор, пока мы их помним и любим, они всегда рядом, – уверенно глядя мне в глаза, сказала бабушка.

– Это как невидимки в заколдованном замке, да? – восторженно осведомилась я, заинтригованная не столько самой фразой, сколько тоном, которым она была сказана.

– Можно и так сказать, – поразмыслив немного, ответила бабушка.

И вот теперь и бабушка тоже перешла в разряд «невидимок». С её смертью в жизни моей возникла пустота, словно лишилась я в одночасье руки или ноги. Вечером после похорон, обезумев от давящей тишины квартиры, я, наплевав на гордость, позвонила Денису. Мне очень нужно было услышать чей-нибудь родной голос и опереться на дружеское плечо.

– Сколько ей было, твоей бабке? – осведомился Денис в ответ на мои невнятные жалобы. – Восемьдесят два? Ну, и что ты хочешь? Она свое отжила… Впрочем, соболезную…

Всё это было произнесено бодрым тоном человека, обладающего несокрушимым здоровьем и непоколебимой уверенностью в том, что болезни и старость его самого обойдут стороной.

Я немного помолчала, ожидая, что Денис предложит приехать к нему и, мечтая, как мы долго будем лежать, обнявшись в ласковой темноте, сужающей целый мир до двух тел, согревающих друг друга, и двух сердец, бьющихся в такт. Я заранее представляла, как от его поцелуев и ласковых прикосновений, растает во мне сгусток боли, холода и страха. Но Денис поспешил завершить разговор, сославшись на завтрашний семинар, к которому он совершенно не готов, и повесил трубку, напоследок посоветовав мне «не раскисать, потому что в этом мире тленно абсолютно всё».

Эту мимолетную холодность простить Денису я не смогла, интуитивно почувствовав, что меня предали, – ведь никто другой, при всем желании не смог бы мне в тот вечер сделать больнее. Потом я изредка встречала в коридорах университета свою бывшую любовь, но проскакивала мимо, холодно кивнув. Денис тоже никаких попыток к примирению не предпринимал, и я чувствовала, как с каждым днём ширится и растёт в моей груди ледяной ком обиды.

С горем пополам проучившись октябрь и ноябрь, я вдруг поняла, что утратила к учёбе всякий интерес. Казалось, кто-то сильный и злой выбил у меня из-под ног опору, и я закачалась между небом и землёй, подвешенная на паутине своих горьких мыслей, одиночества, невыплаканной боли и сжигающего чувства вины.

Вековая мудрость, которую с упорством, достойным лучшего применения, пытались впихнуть в мою бедную, больную голову преподаватели, казалась мне теперь совершенно не применимой к реальной жизни, где самые близкие люди с такой легкостью покидают или предают друг друга. Кроме того, с пугающей отчетливостью передо мной вырастал угрожающий призрак нищеты. Времена, когда студенты худо-бедно могли существовать на стипендию, безвозвратно канули в Лету. Я донашивала вещи, связанные бабушкой, продавала из квартиры то немногое, что считала излишней роскошью, и тут же глупо тратила деньги, совершенно не умея растягивать их на какой-то хоть сколько-нибудь длительный срок.

При этом я не переставала удивляться тому, как Ната на свою скромную пенсию ухитрялась обеспечивать нам обеим сносное существование. Впрочем, только теперь я поняла, что бабушка, чтобы я могла спокойно учиться, просто убила себя непосильной работой. Пока я упивалась литературными диспутами, перемежаемыми «КВНами» и капустниками, бабуля, сама историк по образованию, полностью забросила свои любимые книги и обшивала соседок, мыла лестницы во всех трёх подъездах нашего дома, а с утра пораньше ехала на самые дальние рынки, где можно было взять продукты подешевле. При этом она никогда не жаловалась, не пыталась представить свою жизнь, как ежедневный подвиг. Любую работу делала она легко и будто радостно, поэтому всё происходящее я, глупая, самодовольная дура, воспринимала как должное.

Запоздалое сожаление разъедало теперь мою душу, как кислота. Всё чаще накатывали на меня вспышки слепой, безадресной ярости. Общение с однокурсниками вызывало во мне острую боль, точно с меня внезапно содрали кожу, и вся я превратилась в клубок обнаженных нервов. Впереди была зимняя сессия, но я поняла, что ни один экзамен сдать не в состоянии, потому что любая строчка учебника не вызывала во мне ничего, кроме глухого раздражения. И вот, словно перст судьбы, наткнулся на меня в коридоре Курасов, судьбоносно положивший конец всему тому, за чем у меня не хватало смелости самой захлопнуть дверь.

Глава 3

Ранние декабрьские сумерки уже опустились на город, когда я решилась повернуть домой. Шипя, как доисторические ящеры по проспекту потоком шли машины, разбрызгивая вокруг грязное месиво подтаявшего снега. Какая-то наглая иномарка, лихо обходя более медлительных собратьев, пронеслась совсем рядом с бордюром, обдав меня фонтаном грязи.

– Тварь, наглая, зажравшаяся тварь, – злобно прошипела я, размазала ладонью по лицу ледяные грязные капли и свернула в тихий переулок, уводящий в сторону от трассы. Если идти напрямик по переулку и дальше через парк, то до дома оставалось рукой подать.

По пустой улочке скупо подсвеченной жирным светом одинокого фонаря промозглый ветер гонял обрывки бумаг и пакетов. «Сейчас приду, согрею чаю, заберусь на диван, укроюсь бабушкиной шалью, возьму большой альбом с фотографиями и буду его листать», – мысленно составив такую программу на вечер, я прибавила шаг.

Трое подростков вышли из-за угла неожиданно. Они громко хохотали и то дело прикладывались к бутылке портвейна. Чувство самосохранения напряглось и решительно приказало обойти подгулявшую компанию стороной, но для этого пришлось бы поворачивать назад, а за редкими деревьями старого парка уже уютно светились окна моего дома. Понадеявшись на «авось», я решительно прошла мимо, спрятав лицо в высокий воротник куртки.

– У тю-тю, – гнусно протянул один из парней, пытаясь сфокусировать на мне мутный взгляд, – куда спешишь, бикса?

Решив не отвечать, я повернула в сторону, но, проявив неожиданную прыть, парень одним прыжком преодолел разделяющее нас расстояние и вцепился мне в рукав куртки. При тусклом свете фонаря я смогла рассмотреть неожиданного агрессора. Росточек маленький, – едва до плеча мне достает. Фигурка хилая со сведенными вперед плечами. Лицо губастое, прыщавое, зеленовато-бледное, выдающее отпрыска семейства алкоголиков в третьем поколении.

– Купи себе «Клерасил», детка. От прыщей помогает, – резко дёрнувшись, я попыталась стряхнуть с себя нахала, но он вцепился в меня, как клещ.

– Не-е-е, она не поняла… От прыщей другое нужно. Дай на тебя посмотрю, – с мерзкой ухмылкой сказал второй, ухватив меня за подбородок холодной, липкой ладонью и развернув к себе так, что в шейных позвонках что-то хрустнуло. От боли я вскрикнула, а парень довольно сказал: