Анна Устинова – Уроки без правил (страница 27)
— Никто, — в свою очередь ошеломленно ответил я.
Меня изумило сразу несколько вещей. Во-первых, Митька чувствовал себя на сцене как дома. Во-вторых, похоже, мог изображать что угодно. И в-третьих, спокойно заучил текст в прозе. Выходит, этот Васька не зря ему сказал насчет фактуры? Неужели он что-нибудь понимает?
Будка раскланялся и ушел, но к нам почему-то не вернулся. Куда он исчез? Сколько я ни оглядывал зал, так нигде и не обнаружил его присутствия. Зато после потрясающего выступления Митьки следующие кандидаты казались совсем убогими. Несколько человек опять читали стишки из школьной программы. Потом одна девчонка жонглировала мячиками, причем весьма скоро они все упали на комиссию и один даже попал Ваське по голове. Девочка сделала книксен и с чувством выполненного долга удалилась.
В общем, у меня постепенно складывалось впечатление, что половина учеников нашей школы вообще понятия не имеет о театре и чем там занимаются. Наконец вызвали Зойку и велели приготовиться нам.
— А почему все по одному, а они вдвоем? — немедленно поинтересовались из зала.
— Так надо! — отрезала ведущая. По-моему, она и сама была не в курсе, почему.
Пробираясь за кулисы, мы с Агатой смотрели Зойку. Бурно жестикулируя и как-то странно подвывая, она читала письмо Татьяны к Онегину. Глядя на Адаскину, я начал по-настоящему волноваться.
«Она-то хоть выступает одна, — в панике размышлял я. — А нас будет двое. Вдруг окажется, что мы смотримся, как Зойка в квадрате».
Эта мысль привела меня в полный ужас, и к тому моменту, когда мы наконец достигли кулис, у меня начали трястись коленки.
Зойка закончила выступление. Раздалось несколько нестройных хлопков. Она вышла за кулисы и, даже не заметив нас, пролетела куда-то дальше.
— Пора, — объявила нам долговязая девица.
— Пошли, Клим, — тронула меня за руку Агата.
И я на трясущихся ногах двинулся к сцене.
Глава IX. РОМЕО, ОТЕЛЛО И ДРУГИЕ
Выйдя из-за кулис, я испытал настоящий мандраж. Последний раз мне довелось выступать на сцене еще в младших классах. По-моему, это было на Восьмое марта. Я в составе хора орал какую-то песню. Но одно дело хор, и совсем другое, когда стоишь посреди освещенной сцены, а на тебя смотрят десятки глаз. Вернее, смотрят они на нас с Агатой, но это ничего не меняло. Теперь мне стало ясно, что испытывал несчастный Костя-чечеточник! И я проникся к нему невольным сочувствием.
Бездна зала при нашем появлении зашумела аплодисментами. Но меня это совершенно не ободрило. Ноги мои теперь не тряслись, но зато почему-то перестали сгибаться. Только не думайте, что я стоял на месте. Ничуть не бывало. Наоборот я, как на ходулях, двинулся на негнущихся ногах по маршруту Кости-чечеточника.
— Куда тебя несет? — слышал я за своей спиной панический шепот Агаты.
Однако остановиться было выше моих сил. То есть в результате я, конечно, остановился. И, что примечательно, снова на том же самом месте, где замер Костя. И, как он, глянул вниз. В следующий миг мне потребовалось все напряжение воли, чтобы не воскликнуть: «Ой!» Сцена неожиданно оказалась очень высоко.
— Вы будете выступать или нет? — вывел меня из ступора противный голос ведущей.
— Б-будем, — заикаясь, откликнулся я.
Дальше я выкинул совсем уж неожиданный для себя номер. На по-прежнему не гнущихся ногах я задним ходом двинулся обратно к Агате. Мне почему-то показалось, что так будет удобнее.
Из зала раздался совершенно идиотский, по моему мнению, гогот.
«И чего ржут? — медленно двигаясь задним ходом к намеченной цели, размышлял я. — Сами бы попробовали».
Наконец я прибыл в пункт назначения и, с трудом развернувшись лицом к Агате, зачем-то громко и радостно сообщил:
— А вот и я!
Смех в зале усилился. А у Агаты глаза сделались в пол-лица, и она дрожащими губами прошептала:
— Это провал.
Ее слова разом привели меня в чувство. Страх куда-то ушел, и я, повернувшись лицом к залу, уже почти уверенным голосом произнес:
— Сцена на балконе из трагедии Шекспира «Ромео и Джульетта».
По залу пронесся недоуменный гул. Я публику не осуждал. Наоборот, вдруг подумал: припрись Ромео в сад Капулетти таким же макаром, как я сейчас выпер на сцену, никакой бы трагедии и не было. Вернее, Джульетта могла бы умереть, только от хохота, а Ромео в свою очередь, вполне вероятно, не вынес бы стыда. Но если бы они оба это выдержали, то наверняка им предстояла бы долгая жизнь до глубокой старости, причем совершенно отдельно друг от друга.
Размышляя в подобном духе, я терпеливо выждал, когда смех в зале стихнет. Затем шепнул Агате:
— Ты готова? Тогда начинаем.
Она молча кивнула. Однако, судя по взгляду, который она бросила на меня, в успех ей уже не верилось. И все же она начала:
Слушая ее, я совершенно не представлял, как смогу без смущения произнести свою реплику. Но взгляд мой невольно упал на наглого Василия. Он с высокомерной ухмылкой уставился на Агату. Меня это так обозлило, что я пылко и яростно объяснил Джульетте:
В зале, кажется, захохотали. Но мне уже было все равно. Наверное, это и называется — войти в роль. Теперь я видел перед собой только Агату, и еще там, у самой сцены, в первом ряду, маячила рожа ненавистного Васьки. Словом, когда мы завершили выступление, зал разразился овациями и даже криками «бис!». А тетя Нонна вытирала платочком слезы. Но самое большое удовольствие мне доставила физиономия Василия. Теперь, после нашего выступления, она была не наглой, а кислой.
Нас вызывали на сцену раз пять. Наконец долговязая ведущая заявила в микрофон:
— У нас, между прочим, тут не концерт, а прослушивание. Перестаньте хулиганить!
Только после этого нас отпустили, и мы вернулись в зал.
— Может, пойдем? — предложила Агата. — Все равно результаты до понедельника не объявят.
— Нет, — возразил я. — Я хочу посмотреть Женьку.
— Ах да! — хлопнула себя по лбу Агата. — Совсем забыла. Тогда останемся.
В зале к нам тут же подсел Винокур:
— Ну, вы, ребята, даете! И вообще, наш восьмой «Б» всех урыл. Сперва Будка, а после вот вы.
— А кстати, где Будка? — поинтересовался я.
— Сначала его не было, — сообщил Сере-га. — А теперь вон там сидит.
Он указал в конец зала. Митька сидел рядом с Лешкой Ключниковым и что-то говорил ему.
— Наверное, объясняет про театр, — фыркнула Агата. — Но вообще, — продолжала она, — я от Будки такого не ожидала.
— И я, — энергично кивнул Винокур. — Чего ж от Будки-то ожидать. А теперь выходит, что с нами учится, как его… дарование.
Мы с Агатой усмехнулись.
— А что, я разве не прав? — уставился на нас Винокур.
— Да нет. Все нормально, — хлопнул его по плечу я.
На нас зашикали, потому что начались новые выступления. Несколько человек оказались очень даже ничего. Я сделал интересное для себя открытие: смотреть чьи-то выступления просто в качестве зрителя — это совсем другое, чем смотреть после того, как сам удачно выступил. Откуда ни возьмись появляется, с одной стороны, доброжелательность, а с другой — снисходительность.
Женьку очень долго не вызывали. У меня даже закралось опасение: «Вдруг она в последний момент испугалась и передумала?» Но выяснилось, что я зря волновался. Женьку наконец объявили. Не знай я заранее, что это моя родная сестра, нипочем бы не догадался. На сцену выплыло существо, облаченное в длинную белую рубаху до пят. Женькина голова была обтянута черным чулком. Руки — в черных перчатках.
Зал загудел. Отелло-Женька уверенно вышла к самому краешку сцены, но, вдруг хлопнув себя по лбу, вновь убежала за кулисы.
— Это чего, так надо? — громко спросил Винокур.
Я подтвердил, что надо, ибо догадался: Женька забыла куклу. Впрочем, сестра моя тут же вновь появилась, волоча одной рукой стул, а в другой держа куклу.
Стул Женька поставила посреди сцены. Посадила на него куклу.