Анна Устинова – Уроки без правил (страница 23)

В данном случае я вполне разделял логику матери. Однако Женька закатила такую истерику, что стены на кухне дрожали. Она топала ногами и орала, что играть в школьном театре — мечта всей ее жизни. Но в старой школе у них ничего подобного не было. И вот наконец, когда появилась такая возможность, ей, видите ли, нельзя. А раз так, она, Женька, ставит родителям ультиматум. Если ей разрешат заниматься в театральной студии, она обещает закончить школу на одни пятерки и обязательно поступить в институт. А если нет, поступать вообще никуда не будет. И к репетиторам ходить тоже. Не говоря уж обо всяких дурацких курсах.

Мне Женьку даже стало жалко. И вообще, кто бы мог подумать, что мою железобетонную сестрицу тянет в искусство. Предки наши тоже совершенно прибалдели. Отец, по-моему, был готов на безоговорочную капитуляцию. А вот мать — нет. Она у нас никогда просто так не сдается. И на сей раз не собиралась.

В общем, я решил немножко помочь Женьке и этак небрежно ляпнул:

— Да чего вы раньше времени волнуетесь. Может, Женьку еще в актрисы и не возьмут. У нас там только в следующую субботу отборочный просмотр состоится.

— Что значит — у нас? — сощурила глаза Женька.

— А я тоже записался, — радостно сообщил я.

— Ты? — изумилась мать.

— Мне разве тоже нельзя? — поинтересовался я.

— Тебе как раз можно, — вполне мирно ответила мать. — Просто я никогда не думала…

— А-а! — взвыла, как пикирующий бомбардировщик, Женька. — Значит, ему все можно, а мне ничего нельзя? Вот так всегда. Все дорогому Климочке! И отдельную комнату! И театр, пожалуйста! А мне только учись, с Климочкой сиди, Климочку отведи в школу, Климочку на горшок посади…

— Я уже давно на горшке не сижу, — перебил я.

— Неважно! — рыдала и бушевала сестра. — Зато эти сидят! — перевела она злобный взгляд на непривычно притихших Мишку и Гришку. — А они еще хуже!

Мишка и Гришка вдруг хором заревели.

— А мне когда-нибудь что-нибудь для себя можно? — перекрывая их рев, продолжала рвать и метать Женька. — Есть у меня, скажите на милость, право на жизнь?

Я посмотрел на мать. Выражение лица ее изменилось. И она вдруг тихо сказала:

— Евгения, успокойся. Пошли поговорим.

И она увела Женьку в свою комнату. Когда они удалились и нам удалось унять рев близнецов, Олька тихо спросила меня:

— Ты действительно записался?

— А почему вас всех это так удивляет? Может, мне тоже нравится сцена.

— Ну, у нас сегодня прямо вечер откровений, — покачала головой Олька.

Глава VII. ЖИЗНЬ ЕСТЬ ТЕАТР

Видимо, театр — вещь такая. Сразу затягивает. У нас еще прослушивание не состоялось, а драмы уже разыгрывались вовсю. Правда, пока не на сцене, а в жизни.

Мать и Женька, проговорив за запертой дверью до самого позднего вечера, достигли компромисса. Женька пойдет на прослушивание. И, если ее возьмут, может заниматься в театральной студии. Пусть попробует совмещать ее с основными занятиями. Но только не в ущерб им. Иначе придется со студией распрощаться.

Так сказала мать. А Женька ответила, что пусть другие прощаются. Она же запросто выдержит и то и другое. Словом, воскресенье в нашей семье все-таки кончилось вполне мирно. Это была, так сказать, трагедия со счастливым концом.

На следующее утро я столкнулся у входа на школьный двор с сияющим Будкой.

— Круглый, ты представляешь, кого я вчера видел? — с таким видом произнес он, будто ему, по меньшей мере, встретился инопланетянин.

— И кого же? — поинтересовался я.

— Василия! — выдохнул Будка. — У него пес такой классный.

— A-а, у него пес есть.

Мне про Василия слушать было совершенно неинтересно, однако Митька этого не замечал.

— Ну да, — с телячьим восторгом продолжил он. — Они с собаками на бульваре гуляли, а я подошел.

— Кто — они? — спросил я, хотя в общем-то мне было совершенно плевать, с кем там гулял Василий.

— Ну, как кто, — откликнулся Будка. — Естественно, Агата с Бесиком и Василий со своим Тинде. Он у него редчайшей породы. Южноафриканский бурбуль.

На бурбуля мне было плевать с такого же высокого этажа, как на Василия, но Агата… Неужели у них это и впрямь серьезно? Теперь мне стоило очень больших усилий казаться спокойным, а Будка в полном раже вещал:

— Понимаешь, Клим, этот Тинде такой здоровый и сильный, и грудь широкая, а Бесик, сам знаешь… Но дружба у них…

Бесика я, естественно, хорошо знал. С ним была связана целая история. Порода у Бесика — левретка. Наверное, сами таких видели. Это нервные, спортивно подтянутые собачки на тонких ножках. И спина у них выгнутая. Когда Агате подарили Бесика, она была еще маленькой. И он был маленький, к тому же без имени. В общем, когда его подарили, Агатина бабушка глянула, поморщилась и воскликнула:

— Ну, гадость! Какая же это собака? Это ведь чистый бес!

А Агата ей ответила:

— Ничего ты, бабушка, не понимаешь. Никакой он не бес, а бесик. Потому что он еще щенок.

Так он и остался Бесиком. Бабушка постепенно к нему привыкла и стала очень жалеть. По ее мнению, Бесик был слишком худым, а потому несчастным. Тщетно Агатины родители запрещали бабушке его закармливать. Она все равно это делала. В результате ее стараний Бесик превратился в шарик на тонких ножках, которые уже почти не выдерживали его веса. Пришлось принимать срочные меры. Бесика посадили на строжайшую диету. Пес часами сидел возле своей пустой миски и плакал. И Агатина бабушка тоже плакала. Она-то первая и сломалась. И заявила, что больше такого не выдержит.

Однако Бесику было жизненно необходимо еще похудеть. Поэтому Агатины предки определили его на постой к каким-то собачникам с более крепкими нервами, чем у Агатиной бабки. Правда, Бесик их тоже достал. Он выл и плакал сутками напролет. Эти героические люди выдержали неделю. Зато Бесик похудел. Правда, вернувшись домой, он снова немного прибавил в весе. Потому что у бабушки сердце все-таки было не камень. Но теперь Бесик хотя бы напоминал нормальную левретку, а не ливерную колбасу на ножках. Мы с Агатой иногда вместе выгуливали его. Но, похоже, теперь мне подыскали замену.

— Ты, Клим, чего, не слушаешь? — вывел меня из задумчивости обиженный окрик Будки.

— Да слушаю, слушаю, — отмахнулся я.

— Тогда почему не реагируешь? — удивился Будка.

— На что? — естественно, не понял я.

— Значит, все же не слушаешь, — продолжал Митька. — Ладно, повторяю для тупых. Василий вчера на бульваре сказал очень важную вещь.

Нет, Будка меня положительно достал со своим Василием. На фига мне знать, какие он там, на бульваре, говорил важные вещи. Но Митьку, когда он раздухарится, заткнуть невозможно.

— Понимаешь, мальчиков записалось очень мало. Поэтому у нас с тобой есть все шансы попасть не в какие-нибудь осветители, а в актеры.

— Ну, и отлично, — вяло откликнулся я. Мне было полностью плевать, попаду или нет в эту студию.

— Слушай, Клим, какой-то ты сегодня небодрый, — покачал головой Митька. — Я тебя прямо не узнаю.

— Пошли в школу. — Я опасался, что он снова начнет распространяться про Василия, от которого меня лично просто тошнило. — Звонок скоро.

— Нет, Круглый, ты все-таки врубись, — словно назло мне завел свое Будка. — У нас с тобой появились реальные шансы. Понимаешь, Василий сказал: мы идем как бы вне конкуренции.

Я немедленно про себя отметил, что в отличие от Будки у меня как раз имелся конкурент. И очень даже серьезный. Однако, понятное дело, растолковывать Митьке этого не стал. Лишь снова вяло кивнул.

Тут, на мое счастье, к нам подошел Сережка Винокуров. Его широкую грудь обтягивала алая гайка с белой надписью: «Я люблю баскетбол». Мне сразу стало ясно: в баскетбольную секцию Винокур уже записался.

— Серега, где майку такую чумовую оторвал? — немедленно полюбопытствовал Будка.

«Чем бы дитя ни тешилось, — пронеслось у меня в голове. — По крайней мере, о Василии своем забыл».

— В магазине одном, — охотно поделился информацией Серега. — Там прямо при тебе какую хочешь надпись сделают.

У Будки загорелись глаза:

— А про театр там что-нибудь заказать можно?

— Да хоть про космос, — хохотнул Винокур. — А тебя что, уже приняли в театральную студию?

— Пока еще не совсем, — внес ясность Будка. — Только записали. Но говорят, у меня фактура. — И он гордо поднял голову.

— А меня в баскетбол сразу приняли, — похвастался Винокур. — Сказали, я по всем данным подхожу. Потому что даже сейчас выше многих десятиклассников.

— Это у вас все просто, — свысока откликнулся Будка. — А у нас в театре большие сложности.

Кажется, Митька и впрямь уже вообразил себя звездой школьной сцены. Мне это надоело, и я с наигранной серьезностью произнес:

— Да, да, Серега, у нас там такие интриги.