Анна Цендина – Тэртон Мандавасарпини был сумасшедшим (страница 4)
С неба на меня обрушился ливень. Просто ушат. Вокруг сухо, а я стою в потоке ледяной воды. Шляпа порвалась и сползла вниз, как юбочка.
– Господи! Мама родная! Что это? Куда я попала?
Монах все тыкал и тыкал пальцами в мою сторону, плевался и дул.
Не успела я протереть глаза, как поднялся страшный ветер и понес меня над монастырем. Монах полетел следом. Шляпа-юбочка немного защищала, когда он и в воздухе пытался пнуть меня в зад. Тогда он начал щипаться. Подлетит и ущипнет. Подлетит и ущипнет. Старается еще и оцарапать побольнее. Потом стал бить меня четками по голове. Лечу, юбочка планирует, закрываю голову руками, а он плюется, щиплет, пинает и бьет по голове…
Наконец, ветер стих, как монах ни старался раздуть его, и я плюхнулась на какую-то крышу. Из дома выскочил мужчина и уставился на меня. Что вы подумаете, когда увидите на своей крыше немолодую женщину неопределенной национальности в разодранной одежде и с синяками по всем лицу и телу? Вот и он подумал что-то в этом роде.
– А-а-а! ― закричал хозяин крыши и побежал, сзывая народ. Народ созвался и стал сгонять меня палками на землю. Опять тыкать, опять пинать. Согнали. Кое-как сползла.
– Ну, хватит, ― попросила я. ― Видите, я обычный человек. Подумаешь, упала на крышу с неба. Сама не ожидала. Но, видимо, бывает. Дайте лучше попить и умыться.
Нет, они смотрели на меня, как на говорящую обезьяну. Их набежала тьма. Дети, взрослые, старики. Все они были одеты странно – в холщовые дэли7, с намотанными на головах платками, в каких-то чунях, некоторые босиком. Как на старых фотографиях. Вокруг ― фанзы8, кое-где виднеются лошади. Ни одного мотоцикла или тарахтящего маленького трактора. Над домами ни антенн, ни солнечных батарей. На руках отсутствуют часы, а в руках ― мобильники. Хм. Я стала смутно о чем-то догадываться. Говорят по-монгольски, но на другом диалекте. В Алашани много халхасцев9, поэтому произношение близко к северомонгольскому. А эти говорят – как моя аспирантка Наранзандан. Ордос10, что ли? Гадкого монаха не видно. Наверное, он может пакостить только в Алашани. Да, Алашань граничит с Ордосом. Видно, я перелетела в Ордос. Но не современный, а старый. Какой век, не понять, но не XXI точно. Бр-р-р! Хрень! Хрень! Хрень!
Шустрый мальчик дернул меня за ногу и отбежал. Женщина шлепнула его, отгоняя. Все понятно, они думают, что я какое-то чудище. Могут палками и затыкать. Надо что-то делать.
– Люди! Меня прислал сюда бодхисаттва Очирвани11.
Ничего. Рты раскрыли, слушают.
– Он послал меня, чтобы я наладила дела в Алашани. Но я промазала и попала к вам. Просто он меня слишком сильно послал. Теперь мне надо попить чаю и отправляться в Алашань.
Я сделала Бхумиспарша-мудру12. Получился какой-то книксен. Но ничего, сойдет.
– Добрые мои ордосцы! ― Я пошла вразнос. ― Нужно помочь братьям из Алашани! Очирвани приказал мне изгнать чертей, которых развелось там очень много. Последнее время в Алашани происходят несчастья, мор скота, болезни, громы и молнии, падение людей с огромной высоты и другие беды. Это всё ― козни нечистой силы. Так встанем же в шеренги, сомкнем ряды! И освободим алашаньцев от злокозненных чертей! ― Меня понесло немного не туда. ― Поможем беднейшему населению Алашани! Вперед!
Слава богу, речь произвела какой-то эффект. В меня хотя бы перестали тыкать палками. Разумеется, никто ничего не понял. Какие нечистые силы? Какие бедняки Алашани? Но моя вдохновенность на грани экстаза (от страха), позы, продиктованные историей моей страны и ее вождями, понятные слова и непонятный смысл, апелляция к бодхисаттве Очирвани ― всё это, видимо, убедило моих слушателей в том, что я не просто дикая демониха. Надо было решительно развивать успех.
Вспомнилась француженка Давид-Неель13, которая, путешествуя по Тибету, выдавала себя за хубилганшу. Оставив пролетарский пафос, я без всякого перехода закатила глаза и забормотала дхарани Хаягривы. Лишь бы эти ордосцы были уже буддистами! Должны быть. В Ордос буддизм пришел сравнительно рано. Вроде бы они правильно реагировали на Очирвани и мои мудры-книксены. Время от времени я делала круг выпученными глазами, как научилась у стикера «недовольный коала». Было видно, что людей стало пронимать. Они повалились в поклонах, сложили ладони в молитвенных жестах. Кто-то благоговейно дотронулся до моей рваной кофточки. Процесс пошел.
Беспрестанно кланяясь, хозяин пригласил меня в дом. Я вошла в большое помещение с земляным полом. Так, понятно. Вон буддийская божница. А дом китайского образца. Значит, век уже XVIII, наверное. Хозяин, грубо выставив глазевших соотечественников, стал потчевать меня чаем, мясом, сыром. Попытался налить мне пиалу молочной водки. Здрасьте! Я же хубилган! Вы что? Ни-ни! Интересно: несмотря на всю фантасмагорию произошедшего, аппетит у меня не пропал. Наверное, сказался эффект монгольского мяса, которое я могу есть всегда и везде в неограниченных количествах.
– Мне нужно в Алашань, ― сказала я после всех ритуальных приветствий, принятия пищи и продолжительного молчания.
– На днях в Гумбум14 отправляется караван, он пройдет через Алашань, ― ответил хозяин.
– Прошу вас, поговорите с караванщиками, я хотела бы присоединиться к ним.
Денег у меня не было. То есть какие-то бумажки в кошельке лежали, но разве это деньги для XVIII века? Что у меня есть? Три шариковые ручки. Очки для дали, но они сломались во время полета. Солнечные очки, как ни странно, уцелели. Китайская зажигалка с фонариком. Неполная пачка тонких сигарет «Парламент». Две шоколадные конфеты в блестящей обертке. Коробочка с леденцами. Мобильник без зарядки. Хотя какая зарядка, когда электричества еще даже не открыли. Значок университета города Ланьчжоу. Пузырек с духами. Таблетки «Нурофена». Вот на это богатство мне надо было возвратиться в Алашань и выбраться в свое время.
Пришел хозяин с начальником каравана, очень дюжим мужчиной. Я предложила им по сигарете. Жаль было смертельно. Но закурили. Помолчали. В качестве платы вытащила солнечные очки, одну ручку и китайскую зажигалку. Начальник взял. Очки сразу надел и потом уже не снимал. На монгольском солнце это была действительно полезная вещь. Ручкой нарисовал кружок на тыльной стороне ладони и остался очень доволен. Особенно долго рассматривал зажигалку. Настоящая драгоценность!
– Выходим завтра утром, ― сказал он и наклонил голову для благословения. Я дотронулась до заросшей макушки. А что было делать? Давид-Неель писала, что она не решалась разубеждать тибетцев, когда те принимали ее за перерождение святой небесной девы. Я тоже не решилась. Да и кто бы решился?
Вышли затемно. Демократическое воспитание XXI века не позволяло мне тащить себя в паланкине. Все люди ― братья и т.д. Но! Я заметила, что на Востоке, чем больше корчишь из себя важную персону, тем больше тебя уважают. А уж в XVIII веке и подавно. И я смело вскарабкалась в паланкин. Такой милый павильончик с рюшечками, который понесли на плечах четверо молодых парней. Иногда я легонько тюкала их, чтобы они сменили шаг, а то меня укачивало. Ну, в общем, поехали!
Дошли до границы с Алашанью и заночевали. Утром началось…
У меня была очень артистичная мама. Она качала на руках моего старшего брата и приговаривала:
– Бедный, бедный мальчик. Все его бросили. Папа бросил, мама бросила.
Брат начинал плакать, хотя видел папу за письменным столом, а мама качала его на руках. Но мама так убедительно это говорила, что он верил. Мой младший из старших братьев тоже обладает этим талантом. Он может внушить что угодно. Например, что у него три ноги, и он по этому поводу очень несчастен. Вы видите, что ног две, и выглядит он вполне благополучно, но будете жалеть его до слез ― как же, три ноги, конечно, несчастье…
Толика этого таланта есть и у меня. Поэтому я легко вошла в роль.
– Что говоришь, старая? Глаза не видят? Ну, давай, дуну тебе «Парламентом», может, поможет. Но думаю, нет. Грешила ты много, милая моя. Есть у тебя сын? Надо, чтобы он ради твоего выздоровления сходил в Гумбум, в поклонах простершись15. Тогда, может быть…
– А ты с чем пришла? Жениха хочешь? Какого? Красивого, молодого, умного, прекрасного? Не обещаю. Могу ― кривого-косого, пьет и бьет. Не хочешь?! А что же ты в прошлом перерождении гуляла-веселилась? Вот и получай теперь!
– Где болит? Как болит? На, выпей «Нурофенчику».
– Ух ты! Действительно, язвы. Сейчас брызну на них духами, моими любимыми, «Этёрнити» называются. Поможет или нет, не знаю, но пахнуть будет лучше ― обещаю.
– Ну, это, брат, дело тонкое. Видно, сильно черти на тебя осерчали. Попроси дядю по матери. Какая разница? Пару раз можно. Зато дети будут, и ему ― уважение.
Весь караван сгрудился вокруг меня. Чувствую ― перебарщиваю. Может плохо кончиться. Пора закругляться.
– Всё, братцы ордосцы! В Алашань! В Алашань! В Алашань! ― пропела я, как три сестры. ― Пора мне в Алашань! Тем более ― вот она, граница. Пойду!
Не тут-то было! Дюжий начальник каравана подозвал парней, которые несли павильончик с рюшечками. Они засунули меня в него, вскинули на плечи и побежали. Рюшечки разлетаются, я подпрыгиваю, стукаюсь о стенки кабинки, парни бегут что есть мочи. Куда бегут? Мне тоже было интересно. Вдруг навстречу нам выскочили несколько всадников. Подхватили павильончик и поскакали дальше. Тут уж я повертелась и поболталась по-настоящему. Сравните – галоп бешеных коней и легкий бег милых юношей! Куда и зачем, мне было уже все равно, лишь бы поскорее все закончилось.