Анна Томенчук – Ее тысяча лиц (страница 76)

— За пять лет почти двадцать убийств. Это только те, к которым мы получили доступ, и те, где в процессе допроса дошли до кодовой фразы. По последней информации все это продолжается не пять лет. Гораздо-гораздо дольше. Это высокоуровневый гипноз. Кто-то методично убирает людей чужими руками. И наша задача выяснить кто. И зачем.

— Правильно ли я понял, что в этом деле основная жертва Анна Перо?

Адриан удовлетворенно улыбнулся.

— И не только это ты понял правильно. Подписывай бумаги, Грин. У нас много работы.

Ночь того же дня

Ноги сами привели его в клуб. Пришлось вернуться к управлению, взять мотоцикл, час наворачивать круги по городу, чтобы сбросить нервозность, а потом… да, потом он очутился в клубе. Играла музыка, народ танцевал, кто-то уже обжимался по углам. Аксель двинулся к барной стойке, кивнул знакомому бармену, и тот без слов принялся за приготовление коктейля. «Лонг» — то что нужно. Один бокал, чтобы чуть-чуть ослабить удавку на шее, упорядочить мысли. Клиффорд погрузил его в детали, переворачивающие все. И само расследование казалось уже не таким важным, мозг перестраивался под новые, более масштабные задачи. Но тело… тело требовало разрядки. Любым путем.

Аксель медленно цедил отменно приготовленный коктейль и следил за танцующими. Год назад именно здесь он познакомился с Лорел Эмери. Год назад именно здесь его чуть было не перехватила Анна, но увлеклась случайным неслучайным знакомым и отложила разговор, которому так и не суждено было состояться. Здесь Грин пропадал, занимаясь самоуничтожением после дела Рафаэля. И сюда он вернулся, чтобы вдохнуть кислый воздух чужой агонии. Чтобы обрести почву под ногами.

— Виски. Чистый. Два кубика льда.

Он резко развернулся на знакомый голос. Волосы собраны в небрежный пучок, но все равно падают на плечи, они слишком объемны, а обычная резинка не справляется. На Теодоре узкая блузка из черного шелка с запа`хом. Джинсы. Странно видеть ее не в костюме. В голосе металл и тот звон отчаяния, который невозможно перепутать.

— Я угощаю, — сказал Аксель быстрее, чем успел понять, зачем вообще обозначает свое присутствие.

— О. — Тео развернулась к нему и заняла соседнее место. — Защитник.

Боги, она что, пьяна?

— Что случилось?

— Сэм, — коротко бросила Рихтер и залпом осушила бокал.

— Что «Сэм»? — не понял Грин.

— Умер. Мудак. Повтори, Джо. Не жалей виски, это мой бар, в конце концов. Уволю к чертям, если будешь филонить.

Бармен поспешно закивал. Теодора проводила его ледяным взглядом и уставилась в столешницу.

— Передозировка, — негромко сказала она через некоторое время. Но Грин услышал это даже сквозь музыку. А потом увидел невозможное — капли слез на темном дереве барной стойки. — Передозировка. Старый мудак. Он обещал, что бросит. Лечился. Но слетел с катушек после того, как мы… как я… я сменила замки. Он ушел в загул. Организм не выдержал. В конечном счете, он не мальчик, ему пятьдесят. Или пятьдесят пять? Не помню. Он умер. По моей вине. Если бы я… Джо, повтори!

Ее плечи задрожали. Аксель почувствовал, как в очередной раз за этот вечер почва уходит из-под ног, но доверился инстинктам. Поднялся с места, совершенно протрезвевший, и обнял ее за плечи. А потом рывком прижал к себе. Она напряглась, попыталась отстраниться, но спустя мгновение прильнула к нему. Он почувствовал, как намокает ткань футболки. Сделал знак бармену, мол, алкоголя больше не надо. Осторожно поглаживая ее по волосам, он смотрел в потолок. Туда, где вертелся стеклянный шар, отбрасывая блики на стены и танцующих людей. Теодора плакала. Как будто она держала в себе то, что невозможно было удержать. Завтра они снова не смогут говорить. Но сейчас, черт возьми, он ей был нужен. И эта мысль пугала.

Он почувствовал ее руки на своей груди, шее. Молодая женщина отстранилась и посмотрела на него. Она сидит на стуле, он стоит рядом. Глаза почти на одном уровне — он все равно чуточку выше.

— И откуда ты здесь взялся, — прошептала она. От нее пахло алкоголем и терпкими духами.

Он не ответил. Только смотрел ей в лицо, как будто впервые ее видел. Впервые видел эти большие выразительные глаза, искусно подчеркнутые макияжем, видел эту бездонную синеву, почти такого же оттенка, как у него самого. Эти волосы, обрамляющие лицо волшебной волной, черные, как восточная ночь, сияющие здоровьем и силой. Губы, нежные, чувственные, сейчас сжатые в бессмысленной попытке сдержать слезы. Он обнимал ее за плечи и чувствовал, как дрожит женское тело под его руками. Она казалась такой хрупкой, маленькой, сломленной, хотя Грин знал, что эта женщина сильнее любой из тех, кого он когда-либо встречал. Но она человек, она может сломаться. Или согнуться. Но только для того, чтобы переболеть, перегореть, выпрямиться и пойти дальше.

Ее взгляд остановился на его губах. Теодора ничего не говорила, он тоже молчал. Он знал, что будет дальше, поэтому повернул голову, не позволив ей коснуться его губ. Поцелуй в щеку получился почти невинным. Тео замерла, касаясь его, а потом медленно отстранилась. К бледным щекам прилила кровь.

— Это не то, что вам нужно, — наклонившись к ее уху, проговорил он, почему-то чувствуя себя последней скотиной. — Что угодно. Кто угодно. Но только не я.

Она не ответила. А он почему-то не выпустил ее из объятий. Пусть поплачет. Отоспится. А завтра начнет жить эту жизнь заново. Без сталкера. Без несостоявшегося мужа, пьяницы, наркомана и гуляки. Без трупов и без него. Где бы он ни проходил, там поселяется смерть. Только вот ее отчаянная хватка, то, как она прижималась к его груди, то, как медленно и размеренно начинало биться ее сердце, говорило об обратном. Не смерть. Что-то другое. То, чему еще не дали названия, то, о чем не стоит думать, что не стоит обозначать.

Но все это будет потом.

Ему предстояло новое дело.

А ей — новая жизнь.

Эпилог

Конец апреля 2003 года

Париж

Ее пальцы замерли над черно-белыми клавишами фортепиано. Патетическую сонату Жаклин разучила год назад, но почему-то именно сейчас, вернувшись домой, решила вспомнить все, что когда-то умела. Играла как безумная. Пела. Плакала. Писала стихи и снова играла.

Жаклин почти не общалась с отцом, погруженная в мысли, думая о матери, о Треверберге, о своем решении стать профайлером — или кто там может расследовать самые громкие дела? И как с этим сочетается музыка? Она опустила руки, выгнула пальцы. Нет. Классику в сторону. Можно сыграть что-нибудь из любимого. Такое, чтобы за душу брало. Show Must Go On. Да, идеально. Знакомые звуки заструились по комнате, девушка блаженно закрыла глаза. Что бы ни происходило, шоу должно продолжаться. И жизнь должна продолжаться.

Открыв глаза, она вздрогнула. Отец стоял перед ней с каким-то пакетом в руках. Кристиан был бледен, но сосредоточен, характерно поджал губы. Жаклин убрала руки с клавиатуры и прерывисто вздохнула.

— Ну, давай, скажи мне что-нибудь еще. Тебе нужно уехать? И в конверте взятка?

Бальмон улыбнулся вымученной улыбкой человека, который до смерти устал.

— Нет. Выполняю волю твоей матери.

Желание шутить улетучилось.

— Волю?.. О чем ты?

— Она завещала передать тебе это. Когда ее не станет.

— Я боюсь смотреть, — честно призналась Жаклин.

По лицу Кристиана пробежала тень.

— Я тоже боюсь, — признался он. — Ты можешь бросить это в огонь. Или узнать то, что она должна была тебе рассказать, но так и не рассказала.

Жаклин поднялась с места, подошла к отцу, взяла у него пакет и опустилась на диван. Кристиан сел рядом. Пакет был объемным, казалось, что внутри лежит несколько тетрадей или конвертов. Сорвав сургучную печать, Жаклин вывалила себе на колени письмо и с десяток блокнотов. Удивленно осмотрела их, отложила в сторону и развернула письмо.

Здравствуй, Жаклин.

Когда ты получишь это письмо, меня уже не будет в живых. Оно — часть твоего наследства, наследства и проклятия. Часть жизни. Часть тебя. У тебя и так было достаточно поводов ненавидеть меня. Я и так была отвратительной матерью — и теперь это понимаю. Но не могу исправить, потому что прошлое не поддается корректировке.

Скорректировать можно память. Восприятие. Но не факты. Факты моей жизни нелицеприятны.

Но теперь ты узнаешь все. О себе. Обо мне. Это знание разрушит тебя, и ты заново соберешься. Надеюсь, твой настоящий отец будет рядом. Надеюсь, он подскажет, как нащупать только свою дорогу в этом сложном мире. Он мудрый человек.

К этому письму прилагаются копии части моих дневников. К сожалению, по молодости я была импульсивна и многое уничтожила, но то, что осталось, поможет тебе сформировать мнение обо мне, о себе и об этой реальности.

Прости меня за то, что лгала. Прости за то, что ни разу не нашла в себе сил для обычного разговора. Воспринимай это как мой последний подарок. Когда-нибудь ты поймешь, что правда — это лучший дар. Лучше сотен тысяч слов сладкой лжи. Одно горькое предложение правды. Никому и никогда не позволяй себе лгать. И не ври.

А теперь я напишу то, что должна была повторять тебе каждый день: я тебя люблю, дочка.

Прощай.

Анна

2 ноября 2024 — 22 апреля 2024

Москва

Благодарности

Эта книга была бы невозможна без того уникального стечения обстоятельств, которое зачастую определяет нашу жизнь.

Спасибо любимому редактору Екатерине Неволиной за мудрость, терпение и готовность выслушивать мои самые дикие идеи. Ты помогла найти мне свой путь, поймать, кто такая Анна Блейк и что она пишет. Спасибо за бережность и любовь к этой серии, спасибо за возможность и постоянство.