Анна Теплицкая – Нино и её призраки (страница 42)

— Нино! Что ты тут делаешь?

Почему-то я засмущалась, будто он застиг меня врасплох за чем-то неприличным. Мне показалось стыдным, что спустя столько лет я здесь, рыскаю в поисках давно забытых эмоций, как старый пес, пытавшийся уловить их рассеявшийся след.

— У меня тут недалеко подружка живет, — соврала я. — А ты почему здесь? Здесь же была ваша квартира, так?

Будто бы я не помню.

— Почему «была»? Она и есть, я теперь тут живу.

Чудесный у него голос, спокойный и мягкий.

— Серьезно?

Леван добродушно улыбнулся и кивнул.

— Я думала, вы продали ее.

— Папа ее заложил, — неохотно сказал он. — Но потом смог выкупить. Родители окончательно переехали за город, а я пытаюсь делать ремонт. Вот, перевожу с дачи некоторые вещи.

— Какой ты молодец! И как получается?

— Честно говоря, хреново, — признался Леван. — Хочешь посмотреть?

Его глаза лучились доброжелательностью. С возрастом он стал сильно похож на Гелу, хотя напрочь лишен той хищности, которая составляла сущность его отца и которая меня так привлекала в юности. Он взял от него лучшее, был спокоен и мужественен, умен, умел улыбаться мягко и открыто. Тут я вздрогнула: именно таким я представляла брата Гелы Давида в годы лихой буйности моей неуемной фантазии. Я забрала у Левана куст:

— Давай помогу тебе.

— Это мамины цветы, она мне целую машину напихала, — пробурчал он.

— Знаю, — сказала я. — Каланхоэ.

Мы поднялись по старой лестнице, и я смотрела, как он, поставив коробку, возится с ключом, прежде чем открыть дверь из моего коридора.

— Заходи.

Это был будто бы призрак квартиры, которую я любила. В ней уже не было души Гелы, Ии, Левана или Лейлы, она была пустая, и это чувствовалось. Пропало наше зеркало из холла, дурацкие статуи и турецкие ковры. Я заглянула на кухню: без тарелок и Лейлиных безделушек она тоже пришла в запустение, у раковины красовались новомодный чайник и фарфоровая пепельница в виде сердца. В гостиной одиноко висела золотая люстра, лишь напоминая о былом величии этой комнаты, роскошные диваны, кресла и даже обеденный стол пропали бесследно.

— Тебе предстоит много работы, — крикнула я в коридор.

— Да уж. Здесь мало что осталось от нашей семьи, — подтвердил мои соображения его голос. — Тут целый год жил какой-то мужик с любовницей, они не слишком заботились о домашнем уюте.

Вот и вскрылась тайна фарфоровой пепельницы.

Я заглянула в спальню Гелы и вздрогнула — здесь все осталось, как было. Кровать аккуратно заправлена покрывалом, по-моему, даже тем же самым, хозяйское кресло, часы с волчьей пастью. Я привалилась к дверному косяку. Разлечься бы здесь и не вставать несколько часов.

— Ностальгируешь? — Леван подкрался так тихо, что я его не услышала и предательски вздрогнула.

— Что, прости?

Он закурил — при мне это было впервые.

— Ты что, куришь?

— Время от времени.

Он затянулся, раздувая ноздри, и я поймала себя на мысли, что мне бы не хотелось, чтобы он курил. Ему не шло. Курение придавало его образу жесткость, и сравнение с Гелой становилось нестерпимым. И тут Леван стал вдруг намного, намного старше меня.

— Ты помнишь, как мы встретились с тобой однажды на этом самом месте?

— М?..

— Ночью.

— Помню.

— Мы с тобой это никогда не обсуждали.

Молчание сначала стало гнетущим, а потом превратилось в густое тяжкое безмолвие; эта квартира редко слышала тишину в былые времена, но теперь мы здесь с ним только вдвоем.

— Я всю жизнь ненавидел его за грязь. Я смотрел на тебя, как на недосягаемую высоту. — Пепел падал прямо на пол, но Левана это вряд ли волновало. — Ты была не такая, как Ия. Женственная, целеустремленная и недоступная, непорочная.

Я?! Непорочная?

— Это тебе так в детстве казалось, — сказала я.

— Возможно. А потом я понял, что он и до тебя добрался.

— Гела?

— Отец.

— Ты знал?

— Все время. Когда ты оставалась у нас, я ночами не спал.

Картина, в которой Леван, тринадцатилетний подросток, не может уснуть, прислушиваясь к моим торопливым шагам, показалась бы волнующей, если бы мне не было перед ним так стыдно.

— Я думал, что вот я вырасту, и ты меня разглядишь, ведь я похож на отца.

Он стоял очень близко, и я чувствовала его запах, который не смог перебить даже вонючий сигаретный дым, я вдруг поняла, как он смотрел на меня, ловил каждое слово и закладывал нас с Ией по пустякам. Я коснулась его руки, он наверняка почувствовал, как дрожат мои пальцы, но я все равно погладила его по коже.

— Ты лучше, — тихо сказала я.

Леван, прищурившись, смотрел прямо внутрь меня, момент был подходящий, мне показалось, что сейчас он придвинется еще ближе и поцелует, но он только сказал:

— Слишком поздно, Нино.

Хлопнула входная дверь и раздался голос:

— Левааааан! Ты здесь? Любимый? Я захватила еще гортензий!

Я отдернула руку, Леван извиняюще улыбнулся и, спрятав окурок за спину, вышел в коридор. Послышалась возня и женский смех: «Ты что, курил?» Пока я стояла, не зная, куда себя деть, они появились в поле зрения.

— Знакомьтесь! Нино, это моя девушка Майя, — голос Левана вновь зазвучал с прежней беззаботностью, как будто за несколько минут он выбросил из головы весь драматизм прошлой жизни и включился в светлое настоящее. — А это Нино, лучшая подруга Ии.

— Очень приятно! — У Майи был высокий голос. Майя была веселая тонкокостная умница. Мне сразу не понравилась. Еще и из-за того, что ей было не больше двадцати трех.

— И мне, Майя, очень приятно.

Быстро попрощавшись, я сбежала вниз.

Ия позвонила мне вечером и без запинки начала: — Ты знаешь что?

А затем без паузы сообщила, что вчера разбился на своей машине Тимур, с которым она крутила шашни в старшей школе: «Это очень обидно, но в наше время люди чаще всего умирают именно в автомобильных авариях, ну или от наркотиков».

— Он принимал наркотики?

Она уверена, что Тимур их не принимал. Он любил чувствовать повышенный уровень жизни в крови. Немыслимо представить, что умер такой красавчик, как Тима.

— Не такой уж он вырос красавчик, — резко сказала Ия.

— Как его фамилия?

— Не помню.

Но я-то знала, что она помнит, я тоже помнила:

Тимур Наниев.