Анна Теплицкая – Нино и ее реальность (страница 4)
– Есть, двое.
– Они тут, как?
Я не ответила, и Зурико расстроенно покачал головой. Меня кормили салатом из помидоров и пхали из шпината и свекольной ботвы – я огорченно поцокала языком.
Стукнула входная дверь, и в гостиной появился взлохмаченный подросток в больших кедах и мятой футболке.
– Это Гиорги, сын мой.
– Привет! Это я, – указала на себя, – звонила тебе, – широко открывая рот, я приложила трубку из пальцев к уху.
Мальчик на мои кривляния смотрел равнодушно, пожал плечами, будто ему было все равно, кто я такая, и бросил на диван кожаную сумку, рассыпав содержимое. Какой бы демонической силой беспорядка ни обладал Зур, он сумел передать его по наследству.
– Не обижайся: Гиорги не понимает по-русски, – объяснил Зурико.
Я пожала плечами и стала пить мелкими глоточками минеральную воду. Она была слегка солоновата, зато перебила вкус пхали.
– Почему?
– Теперь так принято, да… Молодежь не учит русский язык специально.
Зура погремел на кухне и вынес лепешки мчади, пахнущие как теплая булочная взвесь. Кукурузная мука липла к зубам – я разочарованно пожевала пресную котлетку. Гиорги все же посмотрел на меня с недоброжелательным любопытством.
– Значит, теперь вы живете здесь вдвоем?
«Почему вы так запустили дом?» – хотела спросить я, но не решалась. Зурико сам был похож на деталь от старого шкафа: что-то щелкало в нем, когда он поворачивал голову.
– Почему здесь все в таком состоянии?
– Как говоришь ты такое? – изумился он.
– Ты не делал ремонт?
– Делал же. Как не делал? Смотри сюда: стенка эта была зеленая, помнишь? Вспоминай, ну? Вот. А сейчас есть темно-коричневая!
– Зура, мебель та же самая, что и тридцать лет назад.
– Зачем менять, Нино? Еще вполне сгодится.
Он говорил чуть сбивчиво, будто подслушивал собственные мысли. Все в нем было отложено на пото́м: и ремонт, и взгляд, сама жизнь. Дом достался ему в наследство, но, по правде говоря, он принадлежит всем детям Лизы и Давида в равной степени. Омари, Джемал и Тина умерли, папа исключен из завещания за побег в Ленинград, а значит, права на дом у Изо, Лианы, Зурико, Тинико и у меня. Просто мы никогда об этом не говорили. По взгляду Зуры я поняла, что он думает о том же самом и боится, что теперь я захочу жить здесь с ними. Не переживай, Зура.
– А где все остальные? – спросила я. – Где наши тетки?
Зурико вздохнул и сказал:
– Идем.
Мы уже шли к выходу: я бросила прощальный взгляд на гостиную и заметила в глубине серванта красивую рамку с лентой, выбивавшуюся из общего стиля.
– Что это?
Прежде чем Зура успел ответить, я оказалась в противоположном конце комнаты и схватилась за рамку обеими руками.
Бумага была ровной, без единой складки. Лиза протирала стекло, как будто там было лицо ее сына. Государственный театральный институт имени Шота Руставели, Тамаз Кецховели, год окончания 1991. Специальность «История и теория театра». И полустершаяся печать.
– Папин диплом?
– А-а-а-а… да, Тамазико, – неохотно сказал Зура. – Стоит тут.
Я вытащила из воспоминаний редкие моменты общения с отцом в последние годы. Он никогда не спрашивал, счастлива ли я. Он спрашивал, хватает ли мне денег и еще: «Сколько подарить мальчикам на день рождения?» Иногда я пыталась осторожно расспросить его о детстве, но всякий раз он замыкался в себе. Мама говорила, что Тамази так и не смог простить родителей за то, что они фактически запретили ему их навещать: «Он для них больше не существует, понимаешь? Старший сын по обычаям должен оставаться рядом с матерью и отцом, заботиться о них, а Тамази сбежал в другой город… Что ж, зато они всегда рады внукам. В этом я никогда не могла их упрекнуть».
Здесь, в Ксани, он остался совсем другим. Папа изучал чужие судьбы и чужие роли. Я представила молодого Тамази таким, каким его видела мать в тот год, – новоиспеченного выпускника престижного института. Долгие годы она хранила диплом как символ потенциала, который не реализовался. То, что он встретил мою мать и больше не вернулся в родной дом, – Лизин провал.
Я перевернула рамку: надпись на грузинском.
– Зур, что тут написано?
Он подошел, протер глаза и выговорил:
– Моему будущему театральному критику. Я буду хранить все твои статьи в газетах. С любовью, мама.
Первый и последний раз о нас написали газеты, когда Тамази заработал много денег и попал в региональный список коррупционеров.
– Я это заберу, – сказала я.
Зура пожал плечами. Он отвел меня на кладбище. Там, в огороженном углу, два надгробия: Лиза и Давид, мои бабушка и дед. Я долго всматриваюсь в их полустертые гранитные лица, слышу голоса детства: «Нино, чвено квелазе сакварело гогона![11]», «Моди ак! Чамис дроа![12]» И запах медовых лепешек, и смех близких, и праздники, когда всей семье тесно и счастливо в одном доме.
Этого уже нет и никогда не будет. Я легла на каменную плиту, вода вокруг которой нагрелась солнцем. Лиза Кецховели – 1928–1998. Я помню, что бабушка ложилась рано и вставала в пять утра.
– Старая ведьма, – проговорила я вслух.
Когда мы снова увидимся, я задам ей вопрос: «Как ты додумалась рассказывать маленьким детям такие страшные сказки? Ты знаешь, почему я застряла? Как же я, девочка без имени, умудрилась ни капли не повзрослеть?» А она ответит: «Это же просто сказка, Нино! Ты сама сделала ее страшной».
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.