Анна Свирская – Тайна умрёт со мной (страница 56)

— Вы знаете, как его звали на самом деле? — спросил Годдард.

— Не Руперт точно. Он не отзывался на это имя, потом только начал, и то как будто не сразу понимал, ему подумать надо было, что когда говорят «Руперт» — это про него. Да я и не пыталась его имя вызнать. Зачем? Усыновили сироту — и хорошо. Лишний раз спрашивать — только тревожить. Мы же хотели, чтобы он забыл, что раньше было. Боюсь, те воспоминания были не из хороших.

Мисс Фенвик быстро, полуукрадкой бросила взгляд на Дэвида. Тот сидел, низко опустив голову. Айрис видела, как напряжённо ходили мышцы на левой скуле. Наверняка, он слушал всё это, до боли сжав зубы.

И кто такой был этот «он»? Руперт? Дэвид? Или Тони Хьюз?

— Сэр Джон уехал сразу после того, как закончили все дела с усыновлением. На один из заводов упали две бомбы. И мы остались с мальчиками… Зимой мы жили в коттедже, потому что в большом доме было холодно, потолки высокие, окна огромные, да одну печь на кухне растопить сколько угля надо было… А где его взять? Взрослые бы ничего, но Дэвид и так был очень слабенький, болезненный, а там эти сквозняки вечные, холод.

Руперт нетерпеливо завозился: очевидно, что уголь и сквозняки его не интересовали. Айрис заметила, что у него тряслась левая рука, да и сам он весь склонился на левый бок.

— В начале апреля мы должны были вернуться в большой дом, но леди Клементина всё тянула, а потом сказала, что надо совсем уехать. Юг бомбили, вот и завод даже, надо ехать на север. Я потом только поняла, почему она решила уехать в то поместье в Ланкашире, а тогда я начала её отговаривать. Ну вот зачем бы немцам сбрасывать бомбы на Эбберли? Сплошной лес, считай. Но она просто хотела запрятаться куда подальше, чтобы никто ни её не знал, ни детей, и чтобы сэр Джон туда не приехал. Поместье от железной дороги было далеко, добираться долго, неудобно. Мы туда приехали в мае, жили уединённо, ни с кем не общались, ходили только в лавки в деревню. К нам однажды даже женщины из деревни заявились — проверить, есть ли вообще дети. Решили, что мы их обманом зарегистрировали, чтобы получать улучшенный паёк. А Клементине именно это и нужно было, чтобы никто не видел, не знал. Только она и я. Так она всё и устроила. Начала называть мальчиков другими именами.

— И вы согласились? — спросила инспектор Годдард.

— Не сразу, не сразу, — затрясла головой мисс Фенвик. — Но, знаете… Я хотела, чтобы она была счастлива. Он делал её счастливой — второй мальчик. Она… Не с первого дня, конечно, но она его любила. Хотела, чтобы он был её сыном.

Руперт издал какой-то мучительный сдавленный звук, то ли стон, то ли рык.

— Господи, да почему же?! — не выдержала миссис Пайк. — За что она так?

— Я не знаю… — всхлипнула Фенвик. — Видно, так бывает. Некоторых тяжело любить, а некоторых — легко. Его, — Фенвик кивнула в сторону Дэвида, видимо, не зная уже, как правильно назвать его, — было легко любить. Бывают такие дети. Добрые, радостные, спокойные. А Дэвид, другой Дэвид, первый, он был… как поломанный. Что-то с ним всегда было неладно. Как будто ему всегда и от всего было плохо.

— Я был болен! Я просто был болен! — выкрикнул вдруг Руперт. — Она отказалась от меня, потому что я был недостаточно хорош для неё!

Дэвид привстал, как будто хотел подойти к нему, но так этого и не сделал.

— Она так решила, — сказала мисс Фенвик с какой-то обречённостью. — Мальчики были не сказать, что на одно лицо, но и не разные… Обычные дети: круглые глаза, круглое лицо, маленький нос… Ничего такого, что в глаза бы бросалось. Улыбка разная была. У первого Дэвида такая, что верхней губы совсем не видно, ну и глазки немного косили, но со временем выправились. Волосы у обоих светлые. Дэвид потемнел уже когда лет двенадцать было. Сэр Джон приехал, помню, на Рождество в конце сорок третьего. Он и не понял ничего. Он же и до того Дэвида урывками видел, только младенцем, считай. А потом, как война началась, его дома почти никогда не было. Так всё и случилось. Но потом…

— Что потом? — в два голоса спросили Руперт и инспектор Годдард, когда мисс Фенвик замолчала.

— Мне кажется, она передумала. Хотя я и не уверена. Я просто должна это рассказать, а вы, инспектор, сами решите. Я не говорила про это раньше, потому что пришлось бы рассказать про детей, но теперь… Она не утонула. Её убили. Никакая тайна того не стоит. — Фенвик обвела взглядом всех, кто собрался вокруг неё. — Я никого не виню, никого. Я просто должна рассказать, а полиция сама разберётся. Может, это ничего и не значит. За несколько дней до того, как она… как её убили, что-то произошло. Я не знаю что. Леди Клементина была очень зла на кого-то. Я расспрашивала, но она только больше злилась. Сказала, что столько лет пытается сделать невозможное, выполнить обещание, и всё зря. И что он не заслуживает быть Вентвортом, только опозорит это имя или что-то вроде того, я не помню, как она точно сказала. Она много всего говорила, но очень непонятно. И про сэра Джона, и про то, что Вентворты известны с тринадцатого века… Но одно я поняла точно: она сказала, что не может позволить носить это имя тому, кто не имеет на это права. И что она всё исправит, и больше такое не повторится. На следующий день она уехала в Стоктон, а когда вернулась, была очень подавлена. Я пыталась что-то у неё узнать, но она больше ничего не говорила. Ничего. Я потом уже узнала, что она вызвала поверенного из Лондона.

— То есть, она на кого-то разозлилась настолько, что решила поменять имя? — уточнил Годдард. — Предполагаю, этим кем-то могли быть только её сыновья. Эту фамилию носит ещё и Мюриэл Вентворт, но тогда бы речь шла о ней, а не о нём.

— Я так же решила, но прямо леди Клементина такого не говорила. Просто про имя твердила и что всё исправит… Не хочу, чтобы вышло, точно я кого-то оболгала или обвинила. — Мисс Фенвик постепенно успокаивалась. Голос её теперь звучал гораздо твёрже. — Я и в тот раз, шесть лет назад, по этой самой причине промолчала. Мне нечего было сказать. По имени она никого не называла. Только шум бы поднялся, да слухи поползли. Да и зачем говорить? Тогда решили, что она утонула. Полицейские тоже так считали. Но вот теперь… Когда я узнала, что её убили, то решила, что должна приехать. Мне прочитали статью в одной газете — сама я вижу плохо, — и там было написано, что никто не знает, зачем леди Клементина вызвала из Лондона мистера Баттискомба, и даже думают, что она хотела переписать завещание, и кто-то её из-за этого убил. Я не знаю, зачем она его вызвала, она мне этого не говорила, но если она решила поменять имя, то мистер Баттискомб ей как раз бы пригодился. Да и кроме этого… Леди Клементина была очень расстроена в последние дни. Она и в комнате у себя как-то раз плакала. Так что я решила, что должна рассказать всё, что знаю. Даже если я ей обещала… Я же всю жизнь, пусть и осталось мне чуть-чуть, буду мучиться и думать: а вдруг её из-за этого убили?

Мисс Фенвик требовательно посмотрела на инспектора Годдарда, словно ждала от него ответа:

— Могло ведь такое быть?

— Я этого, мисс Фенвик, не знаю, — сказал он. — Спасибо, что приехали и рассказали. Но мне нужно будет сопоставить это с другой информацией, которую я собрал, сделать выводы. Поэтому я всё же должен вас расспросить о дне убийства. Это не займёт много времени. И, думаю, вам не так тяжело будет об этом говорить.

— Да, — выдохнула мисс Фенвик. — Самое тяжёлое позади… Я не знаю, как людям в глаза смотреть. Ладно людям, мальчикам, — она снова поднесла платок к глазам.

А потом она посмотрела на них, на Руперта и Дэвида, сидящих на расстоянии вытянутой руки друг от друга.

— Мне так жаль… — сказала мисс Фенвик. — Мне очень жаль. Простите меня! Я думала, что лучше ничего не ворошить, раз уж…

— Вы сможете поговорить с ними потом, — прервал её инспектор Годдард. — У меня есть более важные вопросы.

— В смысле, более важные? — взвился Руперт. — Она только что сказала, что на самом деле я — законный сын Джона и Клементины Вентворт!

— Да, но семейными делами я не занимаюсь, — с некоторым раздражением ответил Годдард. — Я веду уголовное расследование, и меня в первую очередь интересуют обстоятельства убийства. А всё, что касается…

— Но вы же должны это учесть! — настаивал Руперт.

— Руп, послушай, — Дэвид поднялся со своего места. — Мы во всём разберёмся, но сейчас дай инспектору сделать свою работу.

— А ты не успокаивай меня! — Руперт резко замолчал, когда по руке прошла сильная судорога. Шумно втянув воздух, он, задыхаясь, заговорил снова: — Ты не представляешь, что я… как я жил! Я ведь знал! Я знал это! Мне бы никто не поверил, все бы только смеялись, но я знал!

— Я всё понимаю, но сейчас…

— Нет, ты не понимаешь! — выкрикнул Руперт. — Не понимаешь! Не тебя поменяли на ребёнка получше, поудобнее!

Айрис понимала, что несмотря на то, что Дэвид говорил спокойным, даже доброжелательным тоном, на самом деле он тоже едва сдерживается.

— Пойдём в кабинет, поговорим там, — предложил он Руперту. — Незачем выяснять отношения при посторонних.

— Пытаешься сделать вид, что знаешь, что делать? Держать лицо? Тебе не надоело, а?

— Я пока не знаю, что делать! — ровный голос Дэвида дал наконец трещину. — Думаешь, мне легко всё это слышать? Но это не повод кричать об этом. Сейчас это кажется катастрофой, но всё можно решить. Без шума и без скандала…