Анна Старобинец – Резкое похолодание (страница 16)
Когда наступила весна и немного потеплело, я стал делать невозможное. Выходить на прогулки.
Я делал вылазки пару раз в неделю. Волю в кулак — и… Свой район надо знать, так я решил. Потом тогда, если что, не пропадешь. Будешь хотя бы знать, куда идти. Если окажешься на улице. Если что.
А на улице плохо. На улице очень плохо. Очень много машин, очень много людей, мужчин, женщин, детей, старух, смуглых, белых, тупых, святых, жирных, больных, безработных, работодателей, электросварщиков, продавцов, промышленных альпинистов, собак, голубей, мусора, грязи, снега, дерьма, рекламы, кафе, магазинов; все это движется, сталкивается, летает, тает, гадит, дымит, кричит, воняет, светится, лопается, ревет, матерится, лает, звонит, звенит, сигналит, визжит, подсекает, ползет, обгоняет, рычит, плюется, трещит, горит синим пламенем… Как все это помещается на таком сравнительно небольшом клочке земли — решительно непонятно. По-моему, раньше здесь было не так. Впрочем, не мне судить: я ведь особо не выходил в город. Но фотографии… Бабушка показывала мне фотографии… Спиридоновская церковь: белое здание, освещенное весенним солнцем, на улице — несколько прохожих. Несколько! Четыре или пять. Они не задевали друг друга локтями. Они не уворачивались от больших, черных, похожих на гробы автомобилей, а маленькие, побитые, разъяренные легковушки не мешали им перейти через улицу. На их лицах были разные выражения…
На этих — одно. Исступленное, дурное, бешеное. Мутные глаза смотрят только вперед, исподлобья; подбородок прижат к груди, губы стиснуты; руки в карманах, острые локти — в стороны; шаг ритмичен и быстр; по прямой, только по прямой: я — иду — я — спешу — дышу — догоняю — не вижу — не слышу — не терплю — ненавижу. Неправильные глаголы. В неправильном месте…
Именно в одну из таких вылазок случилась беда.
…Я возвращался домой своим привычным маршрутом — вдоль пруда. У пруда было поспокойнее. Там было много собачьего дерьма, зато никаких машин, а люди в целом передвигались медленнее, некоторые даже сидели (!) на лавочках. Там можно было
Я резко обернулся.
— Ты мое взял, я твое возьму. Аминь! — он широко улыбнулся своим порванным ртом.
Тот самый, из пекарни «Волконский».
— Аминь, — неохотно подтвердил я. — Я твой должник.
Мой кредитор нисколько не изменился: румяное резиновое лицо, мертвые голубые глаза, потрескавшиеся губы, русые кудри. И по-прежнему в своем дурацком национальном наряде: картуз, расписная рубаха и шаровары; лапти утопают в холодной мартовской слякоти.
— Ты мой должник, и долг твой велик.
— Так и есть, — покорно согласился я. — Аминь.
— Долг платежом красен.
— Ты прав.
— А отсрочки не проси: все по сроку на Руси.
— Аминь.
— Скушал булочку, дружок, возвращай теперь должок.
Мне захотелось его ударить. Засветить прямо в этот мерзкий малиновый рот, в черную трещину — чтобы вся его отвратительная харя развалилась на две половинки, как гнилой арбуз. Но это было невозможно. Никак нельзя. Он был мне подобным. Кроме того, он имел надо мной власть: ведь я ему задолжал. Поэтому я был сама кротость:
— Хорошо, я думаю, что мог бы…
— Ну-ка, братец, не финти, да по счету заплати.
Мне пришло в голову, что он, возможно, глухой.
Набрав в грудь побольше воздуха, я изо всех сил заорал:
— Нет пробле-е-е-м! Чего ты хочешь?
— Не дозволено кричать, нужно брата привечать.
Нет, глухим он не был. Он был сумасшедшим…
— Без толку орать, коль платить пора… Горло драть негоже нам — долг платить положено.
Он проникновенно посмотрел мне в глаза своими бессмысленными голубыми зенками, а потом громко заржал.
— Люблю фольклор, — сказал он, отсмеявшись. — Ладно. Пошутили — и будет. Пойдем теперь к тебе домой. Посмотрим, что у тебя там есть хорошенького — я чего-нибудь себе подберу.
— Но…
— Я сказал: пойдем. Это приказ. Вот и весь сказ…
«Чтоб ты сдох, пидарас», — хотел я сказать в рифму, но сдержался.
Он шуровал, как у себя дома.
— …А это чё за хрень?
— Быстрорастворимая лапша.
— Давай три пачки… О, классная сахарница! Беру.
Сахарница была из старинного фарфорового сервиза. С росписью. На ней мирно беседовали дамы под зонтиками; лошадиные упряжки поджидали их среди роз… Были еще чашки и заварной чайник — с таким же буколическим узором.
— …И чашечки тоже. И чайник заварочный. Хотя нет, чайник не надо — у него носик отколотый…
Я был перед ним не просто в долгу. Я был в
— …И вот эти часы, эту чайную ложечку, вон ту позолоченную ручку от дверцы — давай, давай, отвинчивай, так, еще книжек каких-нибудь дай почитать… Ой какой красивый шарфик! Чей?
— Вон ее, — я ткнул пальцем в Шаньшань, которая раскладывала в стопочки свои брошюры с магическими символами.
— …Зачем ей такой красивый фиолетовый шарфик, уродине? Беру. Подарю кому-нибудь… Та-ак! Сколько тюбиков!.. — Мы как раз переместились в ванную. — А чего это тут на них написано? Что это за закорючки? На каком языке?
— Мне этот язык не известен, — с достоинством сообщил я. — Это все тоже ее.
— Ну и ладно. Классные тюбики. Давай вот этот, этот и вон тот еще. О, и шампунь! И ватные палочки… Так, теперь полезли на антресоли. Там всегда все самое интересненькое.
Из антресольных ценностей его заинтересовали: коллекция игрушечных автомобильчиков, кипятильник, набор пластмассового конструктора, игра «Менеджер», два номера журнала «Юный натуралист» и один — «Иностранной литературы», валенки с калошами, лоскуты крепдешина, розовый школьный пенал с черепашками, колесики от кресла, коллекция монет, неисправный фотоаппарат «Зенит», три маленькие колбы для химических опытов, борода Деда Мороза и красный колпак — его же, новогодняя мишура фиолетовая, желтая, золотистая, новогодний дождик серебряный, три петарды, гирлянда елочных фонариков, шесть елочных игрушек в форме шишечек, одна в форме золотого шара и:
— Ой!
То, чего я так боялся. Звезда — большая, красная звезда, которая надевается на верхушку елки, которая так блестит, — она, конечно же, должна была понравиться ему, с его сорочьими вкусами. И — да, она ему понравилась («Ух ты-ы-ы!!!»), он схватил ее и принялся вертеть в руках. И — да, он, естественно, захотел ее взять, но это было еще полбеды, потому что она вообще-то развинчивалась, эта звезда, уж мне ли было не знать, что она развинчивалась, — так что я вполне мог бы незаметно ее развинтить, пока он бегал по моему дому в поисках «интересненького», а я следовал за ним со всем выбранным им барахлом, — я мог бы ее развинтить, забрать из нее то, что необходимо было забрать, а потом свинтить ее снова, и он бы забрал ее, и он бы даже никогда не узнал, что в ней что-то когда-то хранилось, и в этом даже не было бы ничего плохого, потому что ему ведь все-таки понравилась сама звезда, а не ее содержимое, но — беда была в том, что он схватил ее и принялся вертеть в руках. И уронил. И она не развинтилась, а просто разбилась.
— Интересно. — он озадаченно поворошил осколки. — Почему это… Почему у нее внутри вата? И елочные иголки…
— Просто так, — я старался говорить как можно более равнодушно, но пот тек по мне градом, и вся шерсть на лице была мокрой от пота. — Наверное… Я думаю, вату тогда клали во все… Нет!!!
Он развернул вату и вытащил колбу — такую же, как те три, что он уже облюбовал, но с единственным отличием: те были пустые. А эта, четвертая, нет.
— Что это?! — он держал ее двумя пальцами.
— Осторожно, уронишь!
— Я. Спрашиваю. Что. Это?
— Просто… просто колбочка.
— Это я и без тебя вижу. Но почему она
Я устал. Я так устал.
— Ну-ка, ну-ка, что внутри, говори на раз-два-три!
Я так устал от него.
— Раз, два…
— Яд, — сказал я. — Внутри — яд.
Он сразу же разжал пальцы. Но я поймал ее: реакция у меня всегда была ничего. Теперь колба была в моих руках — и такая диспозиция нравилась мне куда больше; впрочем, если бы он захотел забрать ее, я был бы обязан ему отдать…
— Отдай! — старик умоляюще уставился на меня с блестящей поверхности красного осколка. — Отдай колбу! Я ее вижу! Пожалуйста! Отдай мне ее,
— А это что за старый козел? — Мой гость с
— Хозяин дома, — объяснил я. — Бывший.
— Та-а-ак, — удовлетворенно протянул кредитор. — Давай-ка рассказывай, что к чему.